Венеция, двери Скарпы, Эрехтейон, тбилисские дворики, розы пустыни, «Дом с ухом» и станция техобслуживания «Жигули»… Продолжаем говорить с основателями бюро и архитектурными фотографами о самом сокровенном и собираем истории о большой архитектуре и настоящих чувствах.
Читайте Часть I и Часть III.
IND: Карина Гарнага, руководитель ландшафтного отдела
Пейзажный парк Villa Borghese — моя первая любовь в ландшафтной архитектуре. Это место, где я впервые почувствовала, как ландшафт может влиять на человека. Ты входишь в парк как в разговор: сначала чуть сдержанно, потом все ближе к собеседнику. Кажется, что пространство специально построено так, чтобы можно было выдохнуть и стать свободнее: тень пиний, паузы между полянами, тихие повороты дорожек и короткие кадры перспектив. И Borghese учит быть горожанином: держать дистанцию без враждебности, делить пространство без борьбы, оставаться рядом и не мешать. Парк мягко управляет темпом. Он то раскрывается широким жестом, то собирается в камерные фрагменты. Где-то он собирает людей в общую сцену, где-то даёт возможность остаться в тишине — и у тебя появляется редкое для Рима ощущение укрытия и права на паузу. При этом Borghese собран профессионально, почти незаметно. Композиция держится на нескольких узлах: Terrazza del Pincio, где город становится панорамой и собирается в целое, Giardino del Lago — озерный сад с островком и храмом Эскулапа, там вода делает всё вокруг спокойнее и медленнее. Между ними — аллеи и долины. И еще в этом парке хорошо слышно, как растения формируют микроклимат и настроение. В жару это смола римских пиний и сухая хвоя, в секретных садах — цитрусы, особенно в саду горьких апельсинов. Парк запоминается общей атмосферой, которую создают свет, тень и запах. После Borghese я иначе стала смотреть на ландшафтную архитектуру. Сила проекта в том, как человек входит в пространство: где он замедляется, что видит первым, как рождается желание вернуться. Наверное, это и есть определение любви – когда место становится внутренним ориентиром.
Zeworkroom: Аверкина Александра, архитектор, сооснователь бюро
Меня всегда особенно привлекают проекты, в которых для существующего здания находят новую функцию, когда архитектуру не сносят, а переосмысливают с уважением к ее прошлому. Именно поэтому Zeitz MOCAA в Кейптауне стал для меня одним из самых сильных и запоминающихся архитектурных объектов. Изначально это было зернохранилище — массивное бетонное индустриальное здание начала XX века. Уже само по себе оно обладало мощной эстетикой: ритм цилиндров, монументальность, ощущение веса и масштаба. Но то, что с этим объемом сделал Томас Хизервик — пример радикального и при этом очень точного архитектурного мышления. Когда ты работаешь архитектором, многое в проектах считывается заранее: приемы, логика, источники вдохновения. Часто пространство «разгадывается» довольно быстро. И тем ценнее моменты, когда архитектура действительно удивляет. В Zeitz MOCAA произошло именно это. Архитектор «вырезал» сердце здания — сложный атриум, сформированный из пересекающихся арок и пустот, будто высеченных из цельного бетона. Внутреннее пространство неожиданно начинает напоминать готический собор: вертикальность, свет, тишина, ощущение сакральности. Это здание невозможно спутать ни с чем другим. По сути, аналогов такому пространственному решению в мире нет. Мы только что вернулись из Кейптауна, где увидели Zeitz MOCAA собственными глазами — оно действительно впечатляет. Лифты, лестницы, переходы, общественные пространства выстроены как единый архитектурный маршрут, где ты постоянно находишься в диалоге со светом, масштабом и формой. Для меня этот проект про то, как индустриальное прошлое может стать основой для нового смысла.
Коdd Bureau: Дмитрий Колосков, архитектор, основатель бюро
Первая архитектурная любовь возникла в университетские годы, в период свободы, когда в работе еще не чувствовались накопленные ограничения и профессиональная осторожность. На одном из курсов по проектированию нам предложили создать мастерскую архитектора или художника: нужно было проанализировать его творчество и спроектировать пространство, по которому можно было бы без пояснений распознать авторский почерк. Тогда я выбрал Фрэнка Ллойда Райта. Его Дом над водопадом казался убедительным примером органичной архитектуры, и на этой основе я разработал здание и интерьеры мастерской. Спустя некоторое время мои ориентиры изменились. Меня все больше привлекала ясность и конструктивная строгость работ Миса ван дер Роэ. Особенно сильное впечатление произвел Дом Фарнсуорт — предельно чистая структура, в которой архитектура сведена к сути: плоскости, каркас, стекло, пространство. В тот период я познакомился с девушкой, которая училась в том же университете и получила аналогичное задание. Уже с другим пониманием архитектуры я посоветовал ей обратиться к Мису и взять за основу именно Дом Фарнсуорт. Позже эта девушка стала моей женой. Архитектурная любовь в моей истории не одна — их как минимум две, а возможно и три. Какую из них считать главной — вопрос интерпретации.
Архитектурная мастерская Ильина: Алексей Ильин, архитектор, основатель мастерской
За 30 лет опыта за спиной сотни проектов, тысячи согласований и бесконечные споры о функциональности и бюджетах. Но я очень хорошо помню тот невероятный момент, когда архитектура открылась для меня с совершенно другой стороны и мое представление о ней перевернулось с ног на голову. Это произошло в Барселоне в 1992 году, когда я впервые оказался в Саграде Фамилия. Тогда это было совершенно иное сооружение, нежели сейчас — почти завершенный и идеальный туристический must-see. Я бы сказал, что это больше походило на хаотичный и совершенно дикий долгострой. Мне было чуть за двадцать, мы с приятелем оказались внутри и почти легально пробрались наверх к башням. Никаких туристических маршрутов и аудиогидов — только пыль, голый камень и ветер. Я до сих пор помню тот переход между башнями фасада Рождества — было по-настоящему страшно! Кажется, именно в этот момент я осознал: то, где я сейчас нахожусь, не имеет ничего общего с тем, о чем нам рассказывали в институте. И несмотря на то, что еще толком не было ни витражей, ни центральных башен, я понял, что подобного нет нигде. В МАРХИ в то время нас учили совсем другим вещам: прямые линии, соосность, выверенные прямые углы. Здесь же я увидел здание, которое будто не строится, а растет по принципам природы, не поддаваясь никаким известным мне до этого законам. Я не мог осознать, понять как Антонио Гауди мог спроектировать такие формы, которые больше похожи не на дом, а на гигантский окаменевший лес. Именно здесь я понял, что, оказывается, можно проектировать не просто стены, а сценарии того, как будет чувствовать себя человек внутри. Я понял, что можно проектировать не просто окно, но и то, как будет падать солнечный свет на стену из этого окна, что можно управлять эмоциями и впечатлениями, а не применять лишь сухие законы пропорций идеального помещения. Глядя, как органично в Саграде Фамилия переплетаются конструкция и декор, где каждая деталь — не просто украшение, а неотъемлемая часть всего здания, я понял, что красота может быть оправдана логикой природы. Тренды приходят и уходят, а архитектура должна быть как музыка — звучать в вечности и быть вне времени. Саграда Фамилия — это и сейчас абсолютно недосягаемый эталон смелости и широты человеческого разума и возможностей.
Хора: Анна Утц, архитектор
Иногда на представление об архитектуре больше всего влияют не знаменитые канонические здания, которыми полнятся сайты, журналы, книги и весь текстуально-визуальный контекст, а что-то, что прячется за углом, мимо чего проходили много раз, не задерживая свой взгляд в силу разных бытовых причин. Именно это и произошло со мной, когда я впервые по-настоящему увидела это здание. Это был небольшой кирпичный детский сад в Новосибирске, расположенный в центре двора квартала с панельной застройкой, но невозможно назвать его обычным. И материально, и формально он был намного сложнее и насыщеннее своего окружения, но осознать все эти особенности удалось лишь при более тщательном рассмотрении. В нем много избыточных — в самом хорошем смысле — элементов: ступенчатые ограждения, разные глубины проемов, массивные обрамления окон. Это здание не пыталось быть нарядным, оно было просто внимательно и честно собрано. Несмотря на то, что фасады далеко не идеальны (где-то видны следы времени, где-то проступают технические шероховатости, в чем-то читается компромисс), именно на этом фоне особенно ясно проявляется другое: на подсознательном уровне считывается пространственная идея. Здание собрано по простому и упрямому принципу — сделать среду не типовой, не случайной, а осмысленной; дать ритм и масштаб тому, что обычно решается просто «коробкой» с натянутыми поверх плоскими фасадами. Архитектура может быть повседневной, скромной по масштабу, но при этом — богатой, щедрой на детали, запоминающейся. Я часто вспоминаю этот кирпич, свет и тишину двора.
Delo Design: Катя Ростова, креативный директор предметов быта и одежды
Моя первая архитектурная любовь — Павильон Германии, спроектированный Мисом ван дер Роэ в Барселоне. Увидела его впервые в книге, когда училась на втором курсе в Академии Художеств. Он так сильно меня впечатлил, что три проекта подряд я срисовывала оттуда разные приемы. Первый раз побывала в нем пару лет назад. Очень понравилось!
AIYA Bureau: Айя Лисова, архитектор, основатель бюро
Какое здание стало моей первой архитектурной любовью? Это вопрос, на который у меня есть абсолютно точный ответ: это Музей Гуггенхайма в Бильбао, спроектированный Фрэнком Гери. Музей был открыт в 1997 году и стал одним из самых известных примеров современной архитектуры конца XX века. Я очень хорошо помню этот момент — была начальная школа. Из какой-то поездки я привезла DVD с фильмом про Фрэнка Гери и музей в Бильбао. Фильм был на английском, я принесла его в школу, чтобы смотреть с одноклассниками на уроках английского языка. Формально — как учебный материал, но для меня это было намного больше, чем просто фильм для изучения языка. Меня тогда по-настоящему поразило то, как Гери мыслит. Не просто само здание, а его способ видеть мир и превращать наблюдения в архитектуру. Я помню, как он объяснял идею фасада — стальные, плавно изгибающиеся панели. Он говорил, что вдохновлялся тем, как двигается стая рыб, выглядит их чешуя, как поверхность реагирует на свет. Для меня это было открытием: оказывается, можно наблюдать природу, движение, свет и переводить это в архитектурную форму. Можно мыслить не прямыми линиями и углами, а пластикой, динамикой, ассоциациями. Сам музей выглядел совершенно иначе, чем все, что я видела до этого. Он не был строгим, симметричным или привычным. Он состоял из объемов, которые как будто перетекают друг в друга. Металл отражает воду, небо, город. Здание меняется в зависимости от времени суток и погоды. И в тот момент для меня архитектура перестала быть просто «строительством». Я увидела, что это может быть система мышления. Что за формой всегда стоит идея. Что у архитектора есть внутренний мир, и он напрямую влияет на то, каким становится пространство. Поэтому это история не только про любовь к зданию, но и к архитектору как к личности. К его свободе, к его смелости работать с нестандартной формой, к его образности.
Lipman Architects: Дмитрий Липман, архитектор, сооснователь бюро
Первая любовь — это чувство, которое когда-то было обращено к кому-то или чему-то, но со временем осталось лишь в воспоминаниях. Жизнь разводит, вкусы меняются, обстоятельства складываются иначе — и от сильного переживания остается только образ, почти нетронутый временем. Для меня в архитектурном смысле первой любовью стало здание кинотеатра «Аврора» в родном Краснодаре. В 1990-е годы, когда я был ребенком, поход в единственный на тот момент кинотеатр города был настоящим событием. Здесь отмечали праздники, сюда приходили семьями, само ожидание сеанса ощущалось как торжество. Тогда это здание казалось мне чем-то несовременным, странным артефактом, словно оставленным иной цивилизацией. На фоне исторической застройки оно выглядело почти нелепо — слишком смелым, слишком непохожим на все вокруг. Но стоило приблизиться к нему, как голова невольно запрокидывалась вверх. Невероятный вылет парящего объема перевернутой призмы заставлял пространство буквально кружиться перед глазами. Это чувство сочетало в себе страх и восторг — как на американских горках, когда одновременно хочется и зажмуриться, и смотреть не отрываясь. Пространство под этой призмой было заключено в тончайшую систему витражей. Казалось, что граница между улицей и интерьером исчезает. Внутри располагалось фойе кинотеатра, первая и единственная тогда в городе пиццерия — и все это в формате зимнего сада. Живые финиковые пальмы, искусственный пруд с речной живностью… Все это существовало задолго до появления современного парка «Краснодар», который, вероятно, стал первой архитектурной любовью уже для нового поколения. Даже в своем позднем, измененном и потрепанном виде здание продолжало работать удивительно тонко. Пространство перед кинотеатром и его интерьер ощущались как единое целое. Площадь словно втягивалась внутрь, а внутренний объем продолжал городскую среду. Трудно представить, насколько поразительным это должно было быть в 1967 году, в момент открытия, когда авторский замысел был воплощен кристально чисто и бескомпромиссно. Фотографии из исторических архивов передают это лучше любых слов. Ведь воспоминания о первой любви остаются не в деталях поздних изменений, а в образе — в самой сути объекта любви. И кто может передать этот образ точнее, чем сам автор проекта?
Максим Лоскутов, архитектурный фотограф
Первые сильные эмоции от архитектуры у меня связаны со зданием, построенным по проекту моего деда, архитектора Виталия Иосифовича Лоскутова. Здание строилось как ГВЦКП (Городской вычислительный центр коллективного пользования) в Свердловске (сейчас Екатеринбург) в 1976-1980 годах. Спустя несколько лет после смерти деда, я наткнулся на эскизы Вычислительного центра, копаясь в домашних архивах. Там же были и фотографии, сделанные сразу после завершения строительства, — возможно, их снял мой дед и архитектор проекта. На тот момент я уже занимался фотографией несколько лет, но никогда не снимал архитектуру. Тогда у меня возникла мысль сфотографировать сохранившиеся реализованные объекты деда. И Вычислительный центр стал первым. Здание представляет собой изящный пример позднесоветского модернизма — одновременно монументальное и легкое. Это здание с ассиметричной композицией и отточенными горизонтальными линиями, которое сложно считать с первого взгляда как цельный объем. Пять этажей вытягиваются вдоль улицы ломаным массивом карнизов, плоскостей, тонких ребер и незаметных окон. Четкие горизонтали формируют длинные белые карнизы верхних этажей, переходящие в объемный, практически глухой нависающий фасад ослепляюще белого мрамора. Контраст углубленного темного основания и линий верхних этажей создают ощущение парения верхнего блока и визуально облегчают массивность сооружения. Сегодня в нем нет вычислительных машин, а помещения заняты муниципальными конторами. Но оно по-прежнему не воспринимается дружелюбным и проницаемым — тяжелое, приземистое, закрытое от внешнего мира, но при этом динамичное, стремительное и неизбежно цепляющее взгляд. Единственное, что в нем напоминает о человечности — одно окошко, залитое розовым светом фитоламп. Думаю, что ощущения от архитектуры невозможно полностью передать изображением. Чувство сомасштабности и любые другие эмоции возникают только при непосредственном взаимодействии с пространством. В случае с этим зданием контраст между стремительной динамикой и монументальной устойчивостью привлек меня как фотографа. Я понял это уже сильно позже, когда научился интерпретировать архитектуру на базовом уровне, тогда были только эмоции, которые очень хотелось зафиксировать. За последние десять лет я возвращался с камерой к Вычислительному центру несколько раз и, скорее всего, вернусь еще.
Sinitsa buro: Анастасия Колчина, архитектор, основатель бюро
Находясь в зданиях Петера Цумтора, я снова становлюсь ребенком — абсолютно непонятно, как он добивается этой шуршащей тишины и повсеместной тактильности. Но музей «Колумба» — случай особенный. Здесь невозможно даже представить, как это придумано. Вот есть у тебя какие-то остатки стен — как можно было прямо на них установить вот эти стены с дырочками? Откуда пришла эта идея, почему родился такой лапидарный объем, почему он именно такой формы? И вот это детское чувство, просто чудо, когда невозможно представить, как это появилось, я очень ценю. Вообще, хорошее здание как захватывающий роман или спектакль — есть разные сюжеты и герои. В «Колумбе» есть гигантский зал с деревянным мостком, по которому ходишь над руинами. Невозможно развидеть идеальные и тонкие колонны и по непонятным причинам спускающиеся с потолка конусы светильников. Есть тихий дворик с тонкими стволами деревьев, пришедших сюда с японской гравюры. Есть музейные залы, где одежда священников предстает объектом искусства, и лестницы, где поручень настолько удобно ложится в руку, что это тоже кажется сказкой, и библиотека. Больше всего меня восхищает, что Цумтор пытается превратить свой талант в методологию и пишет книги, где рассказывает о чем думает, когда проектирует: например, в книге «Атмосфера» он говорит про звуки и температуру материалов как про отдельные проектные разделы. В общем, прокладывайте маршруты через Кельн по возможности!
CM International: Петр Кудрявцев, урбанист, социолог, руководитель бюро
Я родился и вырос в семье известных архитекторов. Книги в домашней библиотеке, разговоры за обеденным столом — все было об архитектуре, и кажется, что в таком случае ты уже просто не можешь точно вспомнить, какое же здание повлияло и, возможно, сформировало в тебе любовь к архитектуре. Но все-таки мне есть чем поделиться. Одно из моих любимых архитектурных сооружений не только в Москве, но и в мире — Главное здание МГУ имени М. В. Ломоносова. Я учился на социологическом факультете, огромное количество счастливых моментов и воспоминаний связывают меня с этим местом. По сей день я люблю приходить к Главному зданию, погулять рядом и подумать. Чаще всего в хорошую погоду я иду со стороны смотровой площадки и располагаюсь на лестнице, симметрично к главному входу. Смотрю на эту симметрию, на перспективу, смотрю на город — и это меня очень заряжает. С детства я знал, что к созданию проекта Главного здания МГУ имени М. В. Ломоносова причастен мой прадед Сергей Егорович Чернышев. Повзрослев, я с удивлением обнаружил в квартире, где вырос, множество эскизов этого проекта, подписанных именем моего прадеда. Именно в том виде, в каком мы знаем Главное здание МГУ сейчас. Это фактически говорит о том, что он и есть автор проекта. Известно также, что в 1949-1953 годах вместе с Сергеем Егоровичем над созданием Главного здания Университета работали архитекторы Лев Руднев, Павел Абросимов, Александр Хряков, а также инженер Всеволод Насонов. Безусловно, Главное здание МГУ очень красивое, это один из символов столицы и даже нашей страны. Но моя любовь возникла не из-за идеальных пропорций и красоты формы, а из-за ощущений, которые я испытываю, находясь рядом. Здесь я нахожу спокойствие и вдохновение.
Никита Теплицкий, фотограф
Пусть мой рассказ об архитектурном сооружении, которое очень впечатлило, будет необычным из-за того, что я опишу сооружение, которое находится под землей. К тому же я увидел его в сознательном возрасте, когда в принципе человека сложно чем-то удивить. Этот объект – соляная шахта в городе Величка недалеко от Кракова в Польше. Я там был несколько лет назад. Попасть туда можно было только с экскурсионной группой, соблюдая все меры предосторожности, потому что она представляет собой это огромные сооружения под землей с тоннелями, комнатами, лифтами и лестницами. Меня поразили пространства, залегающие на глубине: насколько они разные по параметрам и с точки зрения функции. Среди них были огромные залы в земле, оформленные с помощью блоков из соли. Их можно сравнить с темно-серым густым льдом, с некоторыми кадрами из фильма «Властелин колец». Увиденное породило впечатление сказочное, кинематографичное, захватывая все органы чувств. Настолько там всё вместе собрано хорошо: экскурсия, маршрут, свободное время. С удовольствием бы приехал туда еще раз. Всем рассказываю, показываю фотографии, где объекты под землей созданы по тем же законам, что и на земле.
Easybureau: Екатерина Борисова, ландшафтный архитектор
Мое сильное впечатление — это Коломенское. В детстве я жила возле парка и часто бывала там. В будни он пустел и становился почти безлюдным. Я любила гулять среди взрослых деревьев: солнце пробивалось сквозь ветви, под ногами тихо шуршали листья. С подружками мы прятались от дождя под кронами, обсуждали свои детские тайны и смеялись. Для маленькой меня парк создавал ощущение защищенности и покоя. Особое внимание всегда привлекал яблоневый сад. Он казался незыблемым. Очень трогательно было наблюдать, как каждую весну в Коломенском неизменно расцветает вечно юный и полный света плодовый сад с его графичными деревьями изящными в своей простоте. Сегодня я понимаю, что Коломенское является классикой ландшафтной архитектуры с длинной историей и фундаментальными планировочными приемами. Но люблю я его по-прежнему не за это, а за запах яблок и сирени, за первое свидание, за пикники у воды. И за то, что он хранит мою историю и еще тысячи других. Ведь такие парки — это пространства, где растут не только деревья, но и маленькие мы. Разве можно их не любить?
IND: Юлия Парфенова, архитектор, руководитель отдела интерьеров
Не могу назвать музей Гуггенхайма, созданный Фрэнком Гери, своей первой архитектурной любовью, так как столкнулась с ним в достаточно сознательном возрасте, но его формообразование точно перевернуло мой мир. И самое интересное, что визуальный язык Фрэнка мне не близок: я за более статичные, строгие формы, но масштаб личности архитектора, который вдохновил огромную команду людей создавать настолько алогичные и неподчиненные функции формы, поражает.
Анастасия Самойлова, архитектурный фотограф
Первая любовь всегда происходит в тот момент, когда ты совсем не ждешь. И я не стала исключением. Поступая на факультет истории искусств, я была убеждена, что дипломная работа будет написана по живописи XX века, и, казалось, ничто меня не переубедит. В процессе обучения периодизация истории искусств сменялась, следуя своей временной логике, и я стала замечать, что мой интерес все чаще сосредотачивается на архитектуре. Мои работы начали менять вектор в сторону теории архитектуры и диплом по бакалавриату уже был посвящен ей. Спустя пару лет после окончания бакалавриата мой интерес и любовь к архитектуре настолько усилились, что я снова взялась за научно-исследовательскую деятельность. «Архитектура — мать всех искусств». И с этим трудно поспорить. Меня поражает то, как в ней сочетаются творческое начало и строгий математический расчет. Архитектура не прощает ошибок. Она молчалива, но всегда ведет диалог — с городом, с обществом и с тобой, по-своему, тихо. Как архитектура находится на стыке всех искусств, так и я несколько лет назад оказалась на пересечении теории истории искусств и практики — фотографии, объединив эти сферы своей жизни, став архитектурным фотографом. Каждый архитектурный объект, который попадает в мой объектив, имеет свои истории и свои впечатления. Но для меня одним из любимых объектов является «Большая Дмитровка IX». Это объект, где я впервые заявила о себе как архитектурный фотограф: первые переживания, сомнения и первое попадание в мою любимую пасмурную атмосферу. Первое, на что я обратила внимание, — это контраст в переходе от общественного к приватному пространству. Большая Дмитровка — оживленная многолюдная улица в центре Москвы, но стоит свернуть в арку, как ты попадаешь в абсолютно другое пространство: тихое, красивое, где время как будто останавливается. Именно там тебя встречают два объема, разделенные зеркальным двором, грани которых создают ощущение «тающих» стен благодаря частоте ритма и геометрии, уходящих в глубину перспективы. Этот объект мне нравится разнообразием фасадных решений и своей камерностью. Стоит отметить и вертикальный лес. Этот объект я снимала не один раз. И каждый раз ловлю себя на мысли: сколько бы не длилась съемка по времени, внутреннее ощущение одно — я выдыхаю от городского ритма и шума, остаюсь в тишине этих двориков и наслаждаюсь своим любимым процессом — диалогом с архитектурой через объектив.
23 Light group: Ольга Лобанова, светодизайнер, основатель бюро
Монастырь Санта-Мария-делле-Грацие меняет представление об архитектуре тем, что показывает ее как диалог разных эпох, а не единый «чистый» стиль. Тут готическая основа соединяется с ренессансными решениями, демонстрируя, что новая архитектура не отрицает старую, а развивается из нее. Архитектура Ренессанса предстает не только как эстетика, но и как точный расчет, пропорции и продуманная пространственная логика. Здание становится фоном для идей и искусства, что особенно видно и впечатляет в пространстве трапезной с «Тайной вечерей» Леонардо да Винчи.
Follure eleven: Александр Пляскин, Алина Яремчук-Пляскина, архитектурные и интерьерные фотографы
Наша история о первой архитектурной любви будет посвящена зданию Даниэля Либескинда — Еврейскому музею в Берлине. История берет начало с нашей первой поездки в Берлин. Музей был в нашем списке и в первые же дни своего пребывания в городе мы отправились его исследовать. В здании Либескинда прямого входа нет — он расположен в соседнем доме Коллегий. Архитектор намеренно использовал эту возможность, проведя параллель со скрытой историей народа. Оказавшись внутри дома Коллегий, необходимо пройти по подземному переходу и преодолеть лестницу вверх. Находясь уже в новом здании архитектурные элементы будто заставляют тебя чувствовать дисбаланс: передвигаясь по основному коридору, чувствуешь наклон пола, острые внутренние и внешние углы пространства сбивают с толка, а наклоненные массивные стены визуально оказывают давление. В данном случае, автор через архитектуру выражает страдания и особенности пути еврейского народа, что оказало на нас сильное впечатление. В прошлом году нам удалось посетить музей снова и Александр, как фотограф, запечатлел здание, кадрами которого мы рады поделиться.
СИВИЛ: Данил Куров, архитектор, основатель бюро
Моя первая архитектурная любовь случилась на Балтийском побережье, недалеко от Юрмалы. «Юрас Перле» — ресторан, построенный, мне кажется, в семидесятых, если не в шестидесятых годах, прошлого века. Это одно из самых ранних воспоминаний детства. Мне было около четырех лет, и мы с родителями путешествовали по Прибалтике. Август. Почти пустой пляж. Резкий ветер с моря, сырой холод в воздухе. Начался дождь — и мы зашли внутрь, переступив невидимую границу между стихией и убежищем. Ресторан словно нависал над пляжем. Панорамное остекление, белые поверхности — штукатурка или бетон, уже не вспомнить. Снаружи — бушующее море, внутри — полное спокойствие. Кипельно-белые скатерти, тишина, высший шик Советского общепита. Помню еще, что играла музыка… что-то вроде Sade. В памяти осталось ощущение абсолютного спокойствия и чистоты архитектурных решений. Здание не пыталось конкурировать с морем за пространство, оно удерживало равновесие между стихией и человеком. Архитектура как рамка для пейзажа, как пространство паузы, в которой человек может остаться наедине. В те годы место на самом деле было знаковым: здесь проводили концерты, и со сцены с размахом звучали имена эпохи, в нем проводили концерты, со сцены с размахом звучали имена эпохи. Позже здание несколько раз горело, а затем было утрачено окончательно — его снесли. Архитектура, которой больше нет. Но остались фотографии. И остались воспоминания. Возможно, именно этот опыт, почти неосознанный, детский, сформировал мою тягу к чистоте архитектурных решений и к особому курортному состоянию пространства. К белой архитектуре у воды.
MORS ARCHITECTS: Виталий Землянский, генеральный директор
Когда мы обсуждаем проекты и идеи с коллегой Дмитрием Макеенко, в наших разговорах часто всплывает Дом-коммуна на улице Орджоникидзе в Москве. Здание, построенное 1930-х годах архитектором Иваном Николаевым для будущего МИСиС, — это не просто общежитие, а социальный эксперимент. Спальные кабины минимального размера, отдельный санитарный корпус, учебные пространства, большие общественные зоны — все здесь подчинено идее нового быта. Архитектура в данном случае как бы программирует стиль жизни, формирует привычки людей осознанно меняя их уклад на новый советский быт. В этом проекте нет панорамных окон, без которых мы не представляем современный дом сейчас, или сложных стеклянных конструкций. Но есть последовательное верховенство функции над формой, и это особенно нравится мне как архитектору. Сегодня при работе с проектами мы бываем очень сосредоточены на форме, на том, как здание должно показать себя в окружении, и это нормально, ведь мы живем и работаем в условиях мегаполиса. Но глядя на такие реальные события своего времени, как Дом-коммуна, мы, современные архитекторы, можем получить немного больше вдохновения для того, чтобы иногда пойти на эксперимент в работе и осознать, как одно решение может поменять реальность вокруг нас на десятилетия вперед.
RMMSH: Роман Гуляев, архитектор, сооснователь бюро
В январе 2020-го года мы с Машей (Марией Цахариас, женой и партнером бюро RMMSH — Прим. ред.) оказались в Абу-Даби: побег из серой Москвы, несколько дней солнца и воды. Мы знали о Лувре по фотографиям и публикациям, но настоящее знакомство случилось только там. Первое впечатление — не здание, а горизонт. Низкая линия белых объемов, рассыпанных по воде, и над ними – огромный купол, будто зависший между небом и морем. Строение не давит, не демонстрирует масштаб прямо. Напротив, кажется почти невесомым, хотя понимаешь, какой инженерный и конструктивный ресурс стоит за этой иллюзией. Музей не стоит на берегу, будто дрейфует, собирая вокруг себя воду, свет и воздух. Меня поразила сама мысль: создать музей такой конфигурации — архипелаг залов под единой решетчатой оболочкой — и поместить его в море. Это не объект на участке и не хранилище искусства, а новая география, пространство-переход, где ты постоянно ощущаешь границу стихий. Вода здесь – не декорация, а полноправный материал архитектуры. Когда мы вошли под купол, случилось то, что ни одна фотография не передает. Свет, точнее, «дождь света», просеиваемый сквозь многослойную металлическую решетку. Лучи не просто падают — они движутся, дробятся, мерцают. В течение дня рисунок меняется, и ты буквально видишь время. Это не эффект ради эффекта, а тонко рассчитанная работа с климатом, тенью и температурой. Архитектура становится фильтром между жестким ближневосточным солнцем и человеком. Я поймал себя на том, что смотрю вверх дольше, чем на экспозицию. Купол не просто накрывает — он объединяет разрозненные объемы в единый городской фрагмент. Под ним возникает ощущение защищенной площади, где можно блуждать между галереями, выходить к воде, снова возвращаться в тень. Как архитектора меня особенно поразило качество исполнения. Белые бетонные объемы безупречны в геометрии, стыки аккуратны, материалы тактильны и честны. Ничего случайного, ничего «временного». Даже навигация встроена в ткань пространства деликатно, без крикливых указателей — ты не чувствуешь, что тебя ведут, но всегда понимаешь, где находишься. Это редкое сочетание масштабного жеста и внимания к человеческому уровню. Лувр в Абу-Даби изменил мое представление о том, какой может быть современная иконическая архитектура. До этого я часто воспринимал «знаковые» здания как манифест формы, как попытку удивить. Здесь же иконичность рождается из среды: из света, воды, климата. Форма не доминирует над контекстом, а работает с ним. Здание не кричит, а дышит. В тот день я впервые по-настоящему ощутил, что архитектура — это не только композиция и функция, но и режиссура ощущений. Ты входишь и становишься частью продуманного сценария: от ослепляющего солнца к рассеянной тени, от открытой воды к камерному залу, от шума к тишине. Пространство ведет тебя мягко, почти незаметно. Мы с Машей долго сидели у воды, под этим металлическим небом, и я думал о том, что будущее архитектуры, возможно, не в сложности форм, а в сложности отношений — между светом и тенью, человеком и климатом, зданием и ландшафтом. Лувр в Абу-Даби показал мне, что можно быть одновременно радикальным и деликатным. Иногда одно здание меняет оптику профессии. Для меня таким зданием стал этот музей на воде, словно пришедший из будущего, но удивительно человечный. И каждый раз, когда я думаю о новых проектах, я вспоминаю тот «дождь света» под куполом и ощущение, что архитектура способна не просто впечатлять, а тихо перестраивать твое внутреннее пространство.
