60 историй о первой любви…к архитектуре. Часть III

Для меня рефлексия на тему архитектуры началась довольно поздно, поскольку я родился в семье нефтехимиков, а решение стать архитектором принял только ближе к старшим классам школы. С детства мне очень нравилось наблюдать за своими ощущениями в разных пространствах и даже пытаться их создавать самостоятельно (тут нужно сказать большое спасибо моей любимой бабушке, которая каждое лето покупала мне коробку гвоздей и машину досок). Я строил шалаши немыслимых форм, которые иногда достигали высоты в несколько этажей или огибали серпантином деревья… Это было здорово. Отчетливо помню свое первое впечатление, когда архитектура и пространство меня по-настоящему поразили, — это был Музей Победы на Поклонной горе. Для многих (и для меня сейчас) выбор этого объекта может показаться странным, но в детстве невозможно предугадать, что вызовет эмоциональный отклик и искру. Меня поразила необычность пространства и ощущения в нем, резкий контраст со всеми известными мне ранее зданиями. До этого я привык видеть четкую параллель между функцией и формой: школу стандартной школой, музей понятным местом для выставок или, например, храм — большой, торжественный, строгий. Музей Победы вызвал сбивающее с толку ощущение, что ты не до конца понимаешь, куда попал. Это большой комплекс, внутри которого пространство погружает тебя в абсолютно разные по масштабу, форме, запаху, цветовой и акустической картине места. Одни вызывают ощущение торжественности, величия или даже праздника, а другие — скорби, чего-то очень тоскливого и грустного. Например, центральная зона под куполом с одной стороны по типологии похожа на храмовое пространство, а с другой — совершенно светское и формальное. Буквально каждый зал вызывал перепады ощущений. Именно это поражало воображение, я довольно часто возвращался в музей. Его главная ценность в контексте личной архитектурной рефлексии — осознание того, насколько по-разному пространство может воздействовать на человека. Кстати, недавно я посетил его снова и даже испытал ровно то же ощущение, которое появляется, когда приезжаешь взрослым в дом, где ты не был с детства. Это были очень яркие чувства, этот опыт я перенес в свою работу. Сейчас, когда мы проектируем свои объекты, много внимания уделяем тому, как человек себя ощущает в нем. Если говорить о профессиональном опыте и любви сейчас, то для меня идеал — это объекты Антонио Гауди в Барселоне. Для себя я считаю их эталоном качества архитектурного подхода как такового. Он не просто проектировал, он собрал в одном месте лучших мастеровых, керамистов, кузнецов и каменщиков, создал, по сути, лучший творческий и профессиональный коллектив своей эпохи. Это настолько круто, что страна уже больше ста лет строит его объект. Причем все, что он делал, абсолютно нестандартно и выходило за рамки устоявшихся на тот момент техник и традиций. Даже сейчас, когда мы смотрим на детали его зданий — стыки элементов, керамику на кровле, — видим безупречность замысла и реализации. Он — Никола Тесла среди архитекторов!

Деконструктивизим как первая любовь — это Coop Himmelblau — Ufa Cinema Center. Осознание того, что архитектура может быть именно такой — дерзкой, эмоциональной, почти взрывной, какой ее видит Вольф Прикс, — пришло ко мне еще в МАРХИ, примерно на третьем курсе. В читальном зале иностранной периодики я листал архитектурные журналы: Domus, Architectural Review (в начале 1990-х годов еще не было такого повсеместного доступа к контенту в интернете). Именно там я впервые увидел этот проект. Он буквально врезался в память: внешний облик, напряженная пластика, драматичное внутреннее пространство — все поражало и производило почти ошеломляющее впечатление. К тому времени я уже был немного знаком с работами Фрэнка Гери и Питера Айзенмана, но в них, как мне тогда казалось, не хватало той крайней радикальности и экспрессии — они были иными по характеру. кКиноцентр Ufa в моем воображении стал своего рода апофеозом — самым ярким и бескомпромиссным высказыванием Прикса и его партнеров. Позже я много изучал это здание как с точки зрения создания эмоционального внутреннего пространства, так и в целом с точки зрения подхода бюро – как деконструируется форма, словно разбирается ее на части, а затем собирается заново. Неподготовленному зрителю эта архитектура кажется хаосом, случайным нагромождением объемов. Но чем глубже в нее вникаешь, тем яснее понимаешь: перед тобой чрезвычайно сложная система, где нет ничего случайного. Повторить подобное и создать по-настоящему эмоциональное, напряженное пространство невероятно трудно — каждый элемент подчинен внутренней логике, своим скрытым закономерностям. К деконструктивистам часто относятся предвзято: их упрекают в формализме, а в эпоху устойчивого развития и повышенного внимания к контексту это направление нередко объявляют устаревшим. И все же мне кажется, что его рано списывать со счетов, особенно в России, где подобных объектов почти нет, но где они, безусловно, могли бы оказаться востребованными. Спустя несколько лет, уже окончив архитектурный институт, я ненадолго оказался проездом в Дрездене и совершенно случайно на несколько минут вышел к тому самому зданию, которое так поразило меня в студенческие годы. И, как это часто бывает, когда сталкиваются идеальный образ в памяти и реальность, возникло легкое разочарование. Среди довольно безликой панельной застройки проступал отстраненно-серый, даже мрачный силуэт знакомых форм. Внутрь попасть не удалось — киноцентр был закрыт на реконструкцию. Но впечатление все равно оказалось очень сильным: с одной стороны — от по-прежнему ощутимой мощи этой архитектуры, с другой — от странного чувства несбывшихся ожиданий. Для меня это стало очень личным переживанием — опытом, который впоследствии ещё несколько раз повторялся, когда идеальные образы встречались с реальностью.

Это случилось в момент моей первой самостоятельной заграничной поездки. Уже как архитектор я гуляла по Вечному Городу, дыхание замирало, я радостно волновалась, что получилось, что я поехала одна. С утра до ночи я моталась по всем церквям, монастырям, дворцам, садам. И вот оказалась в Ватикане. Отстояв длиннющую очередь и оказавшись внутри в Соборе Святого Петра, я попала в удивительную среду, в невероятное пространство. Когда ты знакомишься с каким-либо зданием, ты смотришь на него снаружи, смотришь внутри, начинаешь ощущать его границы, его габариты, понимаешь, в каких рамках разворачивается весь архитектурно-пространственный сценарий. Но в базилике Святого Петра, пронизанной солнцем, создается впечатление, что все вокруг растворилось. Это невероятно масштабное здание — я думаю, в этом и есть одна из причин некоторой декоративной дробности в интерьере: игры с фактурами, тенями, светом, искусством, интегрированным в пространство. И этот масштаб создает ощущение какого-то внеземного пространства, существующего вне архитектурных ограничений. Прошло уже больше двадцати лет, но я до сих пор помню это ощущение невероятного волшебства. Действительно тогда случилась влюбленность в место и в пространство. Именно в тот момент я поняла, что архитектура поистине всемогуща — это не пол, стены, потолок. Архитектура — это именно пространство.

Моя история про то, как здание влюбляет в себя не только внешним видом, но и гармонией формы и содержания. Таким зданием-событием в моей жизни стал концертный зал Casa da Música авторства ОМА в Порто. Когда впервые оказался там, я был удивлен тем, что музыка звучала не в полной темноте, а на фоне заката. Для типологии концертного зала это почти вызов: впустить естественный свет туда, где десятилетиями акустика, атмосфера и «правила» требовали полной герметичности. Но именно этот жест на самом деле полностью меняет восприятие посетителя: гость получает и аудиальный, и визуальный опыт, небо растворяется в океане, а пространство перестает быть только «домом музыки» и получает более значительную функцию. Акустическое совершенство формы зала в данном случае было принято архитекторами за основу. Из цельного, почти монолитного объема словно вырезаны привычные залы, а фасады здания вовлекают город, который становится соучастником каждого события. Отдельно замечу про цельность проекта. Навигация пространства буквально отлита в монолите, находясь внутри, мы не просто ориентируемся, но еще и чувствуем, как объект сам ведет нас в нужном направлении.  Для меня вся личная история с Casa da Música — о том, как привычный и традиционный объем может «звучать» по-новому и в то же время работать в контексте с современными материалами. 

Еще со времен института я интересовался швейцарской архитектурой. Минималистичные работы Петера Цумтора и бюро Herzog & de Meuron до сих пор остаются для меня образцом очень тонкого сочетания традиционных материалов и современной формы в архитектуре. Тогда с работами мастеров я мог знакомиться только через чертежи и фотографии в книгах по архитектуре. Встреча с прекрасным состоялась в 2016 году. У меня был небольшой коммерческий заказ на интерьерную съемку в Лондоне, и я удачно поселился в шаговой доступности от знаменитой галереи Tate Modern на южном берегу Темзы. В том году в ансамбле галереи появился новый корпус Switch House (сейчас — Blavatnik Building — Прим.ред.) по проекту Herzog & de Meuron. Новый корпус «Тейта» — одна из крупных мировых архитектурных премьер 2016 года, которую мне удалось увидеть своими глазами в год открытия.  Здание галереи располагается в достаточно оживленном районе города, и я решил сделать съемку ранним утром, чтобы людской и автомобильный трафик не отвлекали внимание от архитектуры, хотя даже в шесть утра ко мне лезла в кадр какая-то загулявшая пара, недоумевающая, зачем это я фотографирую этот «дом» да еще и в такую рань. Фотография этой пары до сих пор лежит где-то на жестких дисках.          Корпус Switch House поразил меня своей прямолинейной, но сложной формой и выбором материала для фасада. В этом здании архитекторы уверенно показали умение работать с теми самыми традиционными материалами. На фасаде сложная полупрозрачная кирпичная кладка, благодаря которой вечером здание буквально светится изнутри. В интерьерах — самодостаточный бетон. Такие живые встречи с архитектурой мастеров, за работами которых следишь с молодых лет, вдохновляют. Вдохновляют сильнее, чем собственные достижения в профессии, коммерческий успех или, пусть яркие и профессионально сделанные, но все же просто изображения в книгах, журналах и интернете.

В аудитории, где проходили занятия по истории архитектуры, стоял полумрак. Из него проступали лишь лицо профессора в свете слайдов, и белая поверхность доски. Мы начали с проектов Оскара Нимейера в Бразилиа, переходили к его проектам в Нитерое, затем переключались на планировки зданий и элементы фасадов, пристально рассматривая их с разных ракурсов. Это было прекрасно. Почти научно-фантастическая архитектура, одновременно напоминающая инопланетны объекты и имеющая при этом вполне утилитарные функции. Музей современного искусства в Нитерое тогда по-настоящему поразил меня. Я был вдохновлен его проектами — география работ постоянно расширялась и сопровождала меня почти до самого окончания учебы. Я с благоговением смотрел на выхолощенную архитектуру Миса ван дер Роэ или прямолинейные проспекты Ле Корбюзье, но именно отношение Нимейера к объему и форме было мне ближе. Мне нравились и проекты Сантьяго Калатравы, с которым его часто сравнивают. Так, впервые оказавшись в Валенсии и увидев его проекты вживую, я был обезоружен масштабом. Но этот опыт не сравнится с тем, что я испытал месяц назад, побывав в Рио. Меня поразил комплекс в Нитерое своей атмосферой и красотой — не красотой деталей, а красотой линий. Да, качество может быть не идеальным, но здесь есть замысел, есть решение, есть жест. Разумеется, эту архитектуру сложно сравнивать с теми проектами, которые реализовывались в Иркутске ещё в период моей учёбы, когда качество строительства нередко ценилось выше самого проекта, зачастую типового. Здесь же лёгкая кривизна и неопрятность, созданная временем, оказались уместны и даже необходимы. Здание словно ушло в вечность, подобно Исаакиевскому собору, патина которого будто врастает вглубь города, тогда как свежая краска лишь создает ощущение окрашенного подъезда или лавочки в парке. Да, можно говорить о том, что архитектура Бразилиа далека от человека в градостроительном смысле, но Нимейер создал смысл, расставив здания, задав им объём и сохранив чистоту пространства. Теперь остаётся лишь стряхнуть пыль с его проектов, расчертить улицы уже для людей, уйти от модернистского города машин и даже от догм нового урбанизма, вернувшись к идеям Джейн Джейкобс: к человеческому масштабу, сокращению бесконечных дорог, наполнению города жизнью — тому, чем мы занимаемся последние годы. 
«Реальный мир — это хаос. Случайность. Но здесь каждая деталь складывается в нечто большее». Так говорит «человек в черном» о парке Мир дикого Запада. Глядя на проекты Нимейера в разных городах Бразилии, я нахожу нечто общее. Это архитектура, которой в столице требуется огранка в виде продуманного мастер-плана, но которая уже сама по себе является знаком и силой места. В Нитерое музей современного искусства, выросший на краю обрыва, не требует ничего, он идеально встроен в ландшафт. Выйдя из машины, мы долго ходили вокруг здания, прежде чем позволить себе приблизиться, подняться по длинному спиралеобразному пандусу и оказаться внутри. Внутри того самого проекта, о котором мечтает каждый архитектор. Увидеть вживую здание, которое раньше знал лишь по книгам, лекциям или сохранял как референс в Pinterest в поисках образа для собственного проекта.
Путешествуя по миру, я постоянно сопоставляю архитектурный образ, сложившийся у меня в голове, с тем ощущением, которое возникает рядом с объектом. Иногда эти образы не совпадают, и ты с разочарованием ловишь себя на мысли, что то, что казалось гениальным на бумаге, в действительности оказалось совсем иным.
Но в случае с музеем все сошлось. У этого здания нет одного или двух «правильных» ракурсов, которые обычно тиражируются в красивых книгах или на ArchDaily. Это архитектура, которую нужно увидеть и прожить. Вблизи таких выдающихся памятников особенно остро ощущаешь их силу и вновь убеждаешься, что архитектура по-прежнему остается вечным искусством.

Моя первая архитектурная любовь — «Эрмитаж Плаза» в Москве, деловой комплекс на Краснопролетарской улице, спроектированный бюро «Сергей Киселев и Партнеры». Это был мой первый самостоятельный объект, где я разрабатывала концепцию архитектурного освещения в тесной работе с архитекторами. Начало 2000-х, профессии «светодизайнер» ещё не существовало, я была светотехником. По сути же это уже был настоящий световой дизайн. Комплекс состоит из нескольких корпусов, каждый со своей пластикой. Стеклянный объём стал знаковым для своего времени благодаря сплошному фасадному остеклению — для российской практики того периода решение было технологически сложным и выразительным. В освещении этого корпуса до сих пор сохранились металлогалогенные прожекторы; на остальных зданиях оборудование позже заменили на светодиодное. Работа шла напрямую с Сергеем Киселёвым и Владимиром Лабутиным. Первая визуализация световой концепции была выполнена Лабутиным вручную, красками, что больше походило на настоящую картину. Затем последовали расчёты, подбор приборов, мокапы, корректировки. Именно здесь стало ясно, как свет встраивается в ритм фасада, как работает со стеклом и металлом, как объединяет разные объёмы комплекса в единую вечернюю композицию, сохраняя характер каждого. Этот проект стал своего рода прививкой вкуса и профессиональной ответственности. Первой настоящей архитектурной любовью — не к форме, а к процессу совместной работы архитектора и специалиста по свету, когда результат рождается из точного взаимодействия.

Это не первая моя архитектурная любовь в привычном понимании, но один из первых проектов, который заставил под другим углом посмотреть на архитектуру и ее воздействие. Еще совсем в детстве меня очень впечатляла средневековая архитектура, особенно готика. Меня завораживали детали, массивность, дух архитектуры — ее теоцентричность. Все это вызывало во мне сильный восторг. Мое восприятие изменилось во время первой поездки в Европу. Это была классическая студенческая поездка — вы молодые, «зеленые», гуляете по городам, впервые видите здания, которые до этого знали только по картинкам. Такие моменты сами по себе вдохновляют и открывают что-то новое. Но больше всего меня впечатлил день в Берлине, когда мы пришли к Мемориалу жертвам Холокоста по проекту Питера Айзенмана. До этого мне казалось, что впечатляющая архитектура обязательно должна быть визуально запоминающейся: возвышаться, быть монументальной, иметь интересные детали. Мемориал же оказался огромным, кажущимся бесконечным полем бетонных плит, расставленных по сетке на неровном рельефе. Когда только подходишь, плиты примерно по пояс, но по мере того как проходишь вглубь, рельеф уходит вниз, и они начинают возвышаться над тобой на несколько метров. В какой-то момент ты оказываешься в тесном, давящем пространстве, которое очень сильно воздействует на тебя физически и эмоционально. Сам музей находится под землей, а на поверхности — только поле. Строгое, тяжелое, бесконечно повторяющееся. Для меня это стало невероятно сильным образом: в самом центре города остается молчаливое пространство, несущее в себе всю боль трагедии. Это оказалось точкой, которая сильно изменила мое представление о том, какой может быть архитектура. На самом деле она может быть какой угодно. Она не обязана быть «зданием» в привычном смысле и не обязательно должна быть красивой или привычной, чтобы задеть за живое и оставить след в сердце. Чтобы оставить неизгладимое впечатление, она может быть строгой, почти абстрактной, даже скрытой под землей. После этого я всерьез увлеклась работами Питера Айзенмана, прочитала его «10 канонических зданий» и говорила всем, что он мой любимый архитектор.

Луис Кан широко известен своим глубоким философским подходом к архитектуре, своим идеям о «цельности» проекта, как предмета искусства и возведением материала, света и геометрии во главу первостепенной идеи. Его работа с формами и взаимодействие этих форм с окружающей средой, природой, естественным и искусственным освещением обычно оказывает неизгладимое впечатление на неокрепшие умы студентов всех архитектурных вузов мира, а строгий и одновременно очень смелый подход остается актуальным и по-своему уникальным даже на сегодняшний день. Не самый известный проект Луиса Кана, но для меня до сих пор самый любимый — это Институт биологических исследований Солка в Сан-Диего (штат Калифорния, США). Продуманность этого объекта, начиная от месторасположения относительно солнца и изменений времен года, поведения океана, особенностей климатической зоны, местной растительности и окружающей среды до планировок комнат, примыкания материала и расположения рабочих столов и кроватей, поражает. Все элементы в разном масштабе работают на создание единого целого, и это целое именно то, что формирует переживание нашего опыта, атмосферу места и чувственное и эмоциональное воспоминание. (То, что архитектура – это воспоминание о некотором количестве пережитых чувств, читайте у Петера Цумтора). Кажется, разграничивая сейчас ответственность и зоны проектирования на общий генплан, архитектуру, интерьеры и инженерные решения и отдавая их разным бюро, не коммуницирующим друг с другом, мы можем навсегда лишить себя возможности создавать проекты, где с первого взгляда видна логика и читается смысл в каждой детали, а именно проекты, по-настоящему создающие воспоминания.

Меня трудно назвать архитектурным однолюбом. Каждая новая встреча с  пространством и формой помогает настраивать фокус и корректировать представление об общем направлении, в котором развивается наша профессия. Но в профессии, как и в жизни, бывают встречи, которые меняют твой взгляд на ремесло и предопределяют вектор личного развития. Главным зданием, которое полностью изменило мое представление о возможном будущем моей профессии, стал Центральный Манеж — экзерциргауз как типология и пример переосмысления его функции в современности. Это впечатление не от архитектурного стиля, формообразования или декоративных элементов. Это восторг от функции и ее дерзости. Дом, главной задачей и ценностью которого является сохранение пустоты. Свободное крытое пространство, внутри которого может поместиться еще один масштабный объект, например многоквартирный дом.