Специально для газеты A-News(07) о колыбельной из детства, знаменных распевах, Led Zeppelin в конце рабочего дня и самых неспокойных периодах в истории музыки — композитор, музыковед и философ Владимир Мартынов.
О том, что архитектура — это застывшая музыка, мы слышали не раз. А что для вас застывшая музыка?
Как и архитектура, музыка вовсе не застывшая. Вообще ничто живое не бывает застывшим. Застывшее — это уже посмертная маска. Пока продолжается жизнь, ничего окончательно застывшего нет. Музыка как раз лучше всего показывает эту «незастылость». Она всегда коммуникативна, всегда изменяется. Даже если музыкальный материал уже существует, сегодня его сыграют так, а завтра — иначе. То же самое и с архитектурой. Когда говорят о «застывшей музыке», забывают, сколько времени строились великие здания. Тот же Кельнский собор возводили веками: что-то достраивалось, менялось, разрушалось, снова появлялось. Можно говорить о кристаллической форме, но не о застывании.
Представим другую ситуацию. Заканчивается концерт, заканчивается ваше выступление. Что происходит после, когда музыка останавливается?
Окончание концерта вовсе не означает остановку музыки. Я даже скажу парадоксальную вещь: возможно, начало концерта — это как раз приостановка музыки. До него существуют бесконечные возможности, а в момент начала происходит выбор — звучит именно то, что звучит. Но музыка этим не ограничивается. Концерт — это всего лишь одна из форм ее существования. Нельзя сводить музыку к концертной практике.
Вы постоянно слышите музыку? Или бывают моменты, когда хочется абсолютной тишины?
Мы привыкли думать, что музыка — это совокупность звуков. На самом деле это гораздо более широкое явление. Если вспомнить Пифагора, он говорил о трех уровнях музыки: мировой, человеческой и инструментальной. Мировая музыка вообще неслышимая — она не производит звуков, но все равно является музыкой. Или возьмем, например, пьесу «4:33» Джона Кейджа — там нет ни одного звука. Но это музыка. Поэтому музыка — это не только звук.
Может ли музыка быть инструментом замедления жизни?
Если говорить о практическом применении — конечно. Музыка используется в психофизических, медитативных, спортивных практиках. Но здесь важно различать фундаментальную и прикладную музыку. Прикладную музыку можно использовать как угодно: замедлять дыхание, возбуждать человека, успокаивать. Есть известная история опять же о Пифагоре, который успокоил пьяного юношу, сыграв особую мелодию. Юноша пришел в себя. Музыка действительно влияет на психику и даже на физическое состояние человека. Но это все сфера прикладной музыки.
Есть ли у вас свой внутренний плейлист для такого состояния?
Раньше был, сейчас — уже нет. Но в принципе это различные богослужебные практики: тибетские мантры, григорианское пение, знаменный распев, византийская традиция. Даже если сознание очень возбужденное, такие вещи неизменно приводят к спокойствию. Может быть, не к космической гармонии, но к внутреннему равновесию.
Помните ли вы колыбельные из детства?
Мы жили уже в такое время, когда колыбельные почти не пели. Меня усыпляла не мама — она была занята. Это делала бабушка. Она не пела, а читала стихотворение (М. Ю. Лермонтов, «Из Гете» — прим. ред.):
«Горные вершины
Спят во тьме ночной…»
Она произносила его монотонно, и это было своего рода колыбельной.
Вы когда-нибудь хотели написать музыку на этот текст?
Нет. Это великое стихотворение, и в оригинале тоже. Там последняя строчка: «Подожди немного — отдохнешь и ты». Это состояние, когда все вокруг уже успокоилось — не пылит дорога, не дрожат кусты, — а внутри еще сохраняется движение. И постепенно приходит отдых.
Какой вы слышите Москву?
Я пережил много разных городских эпох, застал послевоенный город конца сороковых. Мы жили на Новослободской. Это был почти Брейгель: сталинские высотки рядом с бараками, лужи, дворы. Сейчас Москва стала очень усредненным городом — и с точки зрения звуковой среды тоже. Я очень люблю старую Москву — ту, которая была до всех реконструкций и Нового Арбата. Москва ведь не совсем город в петербургском смысле. Петербург — это строгая градостроительная идея. Москва, скорее, большая деревня: усадьбы, монастыри, посад. Больше всего я люблю оставшиеся старые переулки — где-нибудь в районе Таганки или вокруг Арбата. Там еще чувствуется живая ткань города. Если говорить о моих идеальных городах, то вспоминаются Брюгге, Сиена, Киото.
При воспоминании о них возникает визуальный образ или звук?
И то и другое. В Брюгге, например, сосредоточен огромный культурный контекст: композиторы франко-фламандской школы, художники вроде Мемлинга. Даже если человек этого не знает, он все равно попадает в это силовое поле. Похожее ощущение возникает, например, в Ассизи. Но жить там я бы не стал. Даже в Венеции сейчас трудно жить, хотя это один из самых великих градостроительных проектов.
Мы постепенно перешли к искусству. Как вы пришли к художественным практикам?
Для меня визуальные впечатления всегда были первичны. В детстве меня поразил Рерих. Потом моим художником на всю жизнь стал Пауль Клее. И, возможно, мой интерес к григорианской музыке во многом возник из восхищения живописью — например, Симоне Мартини.
Не так давно вашу музыку использовал Паоло Соррентино. Чем отличается работа, когда вы пишете музыку специально для фильма и когда режиссер выбирает уже существующую?
Это совершенно разные вещи. Когда музыку просто берут — это приятно, но не совсем работа. А настоящая работа в кино для меня ценна тем, что возникает живое взаимодействие с режиссером. Он хочет от тебя чего-то конкретного, иногда довольно агрессивно хочет. И ты должен ответить своей заинтересованностью. Когда я пишу «просто музыку», я делаю то, что хочу. В кино же возникает диалог.
Вы всегда соглашаетесь с выбором режиссера?
Конечно, нет. Бывают скандалы, споры, вещи отправляются в корзину. Иногда приходится переделывать музыку, иногда с болью. Но режиссер видит всю картину. Как говорил Андрей Хржановский: «Режиссер всем подглядывает в карты». Поэтому каждый делает свое дело.
Ваша книга называется «Конец времени композиторов». За двадцать лет с момента ее написания что-то изменилось?
Я думаю, время только подтвердило изначальную мысль. Это не означает, что композиторов больше нет. Я сам композитор и продолжаю что-то писать. А эпоха фундаментальных прорывов закончилась. Можно писать музыку, получать гонорары, иметь аудиторию. Но сделать то, что делалось раньше, уже невозможно: новой Седьмой симфонии Малера или Девятой симфонии Брукнера уже не появится. И это в целом связано с судьбой европейской цивилизации. Композиторская традиция — исключительно западноевропейский феномен. Поэтому, когда мы говорим о конце времени композиторов, на самом деле речь идет о конце определенного типа европейского человека. Но это касается создания музыки. Та же архитектура — она более универсальна.
Если говорить об истории музыки — был ли период, который можно назвать самым спокойным?
Наверное, спокойного времени в истории музыки вообще не было. Но если говорить о самых продуктивных и счастливых моментах — их несколько. Даже если ограничиться западноевропейской музыкой, прежде всего стоит вспомнить XV век. Это эпоха ренессансной полифонии — Дюфе, Жоскен Депре и другие композиторы. Там происходят совершенно немыслимые по своей красоте вещи. Следующий важный период — барокко. Опять же, назвать его спокойным невозможно: исторический контекст был очень тревожным. Но в самой музыке звучит удивительное ощущение гармонии. И еще один мощный всплеск — конец XVIII — начало XIX века, венская классика: Гайдн, Моцарт, ранний Бетховен. Если говорить о периодах беспокойства — тоже невероятно продуктивных — то это начало XX века. Первый авангард. Новая венская школа, Шенберг, Стравинский. Это время очень напряженное, но результаты оказались колоссальными.
Куда вы относите минималистов?
Минимализм возник гораздо позже — в 1960-е годы. И если говорить о более широком контексте, то это время вообще можно назвать одним из самых счастливых периодов человеческой истории. Это эпоха так называемого «великого ускорения»: резко увеличивается продолжительность жизни, начинается беби-бум, возникает уровень благосостояния, которого раньше не существовало. Появляется ощущение невиданной свободы. Молодежь становится самостоятельной общественной силой, открываются новые социальные лифты. Возникает массовая культура, знания становятся доступны огромному количеству людей. И действительно — это время невероятного оптимизма: освобождение колоний, полеты в космос, ощущение, что мир стремительно открывается. Это был настоящий восторг. Возможно, один из последних таких всплесков счастья в европейской культуре.
Интересно, что, отвечая на вопрос о самом спокойном периоде, вы сразу заговорили о самом счастливом. Для вас внутреннее спокойствие — это синоним счастья?
Это очень сложный вопрос. Если говорить об истории музыки, то самые великие достижения часто происходили как раз в моменты исторической тревоги. Тот же XV век — это вовсе не спокойное время. Но именно тогда возникает музыка удивительной гармонии. Если говорить о художественном выражении ужаса, то, пожалуй, наиболее ярко это проявляется в начале XX века. Здесь страх и тревога становятся эстетически осмысленным переживанием. Боль превращается в художественную форму, как, например, в «Лунном Пьеро» Шенберга или в живописи Кирхнера. Но этот период прошел. И если мы возвращаемся к 1960−1970-м годам и к минимализму, то здесь появляется совсем другое ощущение — скорее просветление. Минимализм словно предлагает выйти из самой бури и оказаться в центре циклона. Там, где уже нет ветра, где вокруг неожиданная тишина и над тобой открывается чистое голубое небо.
Если вы приходите домой и хотите успокоиться, что вы играете или ставите, чтобы добиться спокойствия?
Честно говоря, сейчас — ничего. Когда музыка становится профессией и социальной средой, иногда хочется от нее отдохнуть. Раньше было иначе. В молодости можно было прийти домой и включить Led Zeppelin, Procol Harum, иногда григорианский хорал, иногда буддийских монахов. С возрастом потребность слушать музыку просто так почти исчезает. Теперь слушаю ее только по делу.
Опубликовано в газете A-News #7, выпущенной 10.04.2026.
Ищите печатный номер в партнерских точках распространения:
Alfa Only Lounge в Шереметьево, VIP-лаунж Сбер в Шереметьево, кафе Eleven в кинотеатре «Художественный», бюро «МОХ», кафе «Амбар» в Переделкине, «Подписные в музее», Центр «Зотов», Еврейский музей и центр толерантности, галерея Serene, отель «Рихтер», офисы Сбер Первый, офис Smart Group, Музей Архитектуры, ММОМА, МАММ, re: Store, сеть Кофемания BEZ TARELOK, Remedy Lab, клиника Xella, салоны красоты Dessange, Фен Dry Bar, Aldo Coppola, Сила ветра, Палаты на Льва Толстого, The Rink Fitness, Hideout Residence, Mantera Supreme.
