A-Interview: архитектор Сергей Чобан

Вы тихий архитектор? Вам свойственно спокойствие, внутренняя собранность? Или вы в целом не склонны описывать себя такими словами?

Это качество было с вами с детства? Вы были тем ребенком, который тихо рисует у себя в комнате?

Я не любил быть в центре внимания. В детстве я много времени проводил один, у меня не было братьев и сестер. Рисовал под присмотром бабушки, и это стало естественной формой существования. Наверное, именно это воспитало во мне способность к сосредоточению, к длительной концентрации. Но при этом я не был тихим в привычном смысле. Я мог быть очень эмоциональным, даже вспыльчивым. Просто с возрастом приходит другое качество реакции. Если раньше импульс шел впереди мысли, то теперь мысль опережает импульс. И это произошло не потому, что я решил стать спокойным. Это естественное изменение. За последние пятнадцать лет я действительно научился реагировать на ситуации более взвешенно, без внутреннего напряжения.

Ваш путь в архитектуру был предопределен или сложился случайно? Сыграла ли бабушка в этом свою роль?

Внутренне он кажется логичным, но начался во многом случайно. Рисованием я занимался благодаря бабушке. Именно она отнесла мои работы в Среднюю художественную школу имени Иогансона при Академии художеств. Два года я ходил туда на консультации, а затем поступил и учился восемь лет. Я хотел стать художником-графиком, но по разным причинам это не получилось. Мне кажется, я был недостаточно хорошо подготовлен. Но были и другие причины. Я проиллюстрировал «Бабий Яр» Анатолия Кузнецова — книгу, автор которой был запрещен в Советском Союзе. Иллюстрации получили высокую оценку преподавателей, но представители Академии увидели в этом проблему. И в результате путь на «идеологические» факультеты оказался для меня закрыт.

Мне рекомендовали архитектурный факультет. Формально выбор сделали за меня. Но сегодня я понимаю, что это было счастливое совпадение. Архитектуру я и так много рисовал, она меня интересовала. Просто тогда я еще не осознавал, что это и есть мой путь.

Рисование вообще воспитывает особое отношение ко времени. В нем опасна суетливость. Хотя я сам человек достаточно нетерпеливый — люблю работать быстро, редко возвращаюсь к одному листу несколько дней подряд. Мне важно зафиксировать состояние, энергию момента.

«Бабий Яр» был осознанным выбором?

Да. Книга произвела на меня сильное впечатление. И текст, и иллюстрации Саввы Бродского. Я тогда не знал политического контекста. Летом на даче, перед одиннадцатым классом, я сделал иллюстрации. Мама, кажется, вскользь сказала, что у этого автора были проблемы, его лишили гражданства. Но я не обратил на это внимания. Мне было шестнадцать, и я принял самостоятельное решение показать работы. Они получили высокую оценку преподавателей. Но, повторюсь, представители Академии увидели в этом проблему. И это, по сути, определило дальнейший выбор.

Были ли архитекторы, на которых вы ориентировались в годы учебы?

На Миса ван дер Роэ и Оскара Нимейера. Мис поражал выверенностью линий, почти японской точностью, сдержанной и утонченной эстетикой. Его архитектура — это дисциплина, ясность, структурность. В ней нет случайного жеста. Нимейер — полная противоположность по ощущению. Свобода, пластика, модернизм, который словно течет. Мне казалось, что форма у него рождается из внутреннего дыхания.

С Нимейером мне довелось встретиться в 2012 году, ему было 104 года. Мы говорили недолго — мешал языковой барьер, переводил его правнук. Но сам факт встречи и то, что ты сидишь рядом с архитектором-легендой, произвел сильнейшее впечатление.

Когда архитектор понимает: все, можно успокоиться, больше никому ничего не нужно доказывать?

В профессии такого момента не бывает. Каждый новый проект — это новая точка отсчета. Ты снова должен убедить, объяснить, защитить. Со временем я просто стал спокойнее относиться к результату. Я знаю, чего хочу. Предлагаю это заказчику, обществу. Если позиции можно сблизить — стараюсь это сделать. Если они диаметрально расходятся — мы расходимся. И у меня нет ощущения горечи. Я принимаю результат и иду дальше.

Вы склонны к рефлексии? Есть ли проект, который вы бы предпочли не делать?

Нет. Но есть решения, которые сегодня я реализовал бы иначе. Где-то, может быть, не хватило опыта, где-то я допустил компромисс, который допускать было не нужно, где-то применил материал, который не так постарел, как мне хотелось бы. Когда возвращаешься к первым проектам, которым уже больше 25 лет, видишь слабые места. Это не всегда приятно. Но сказать: «Эх, лучше бы я не делал этого здания!» — такого точно нет. Я думаю, что из каждого проекта мне удалось вытащить максимум — именно на тот момент и в соответствии с актуальным тогда уровнем возможностей. Я отношусь к этому спокойно: это часть пути. Иногда бывает и обратное — здание стареет лучше, чем ты предполагал. И это тоже интересное ощущение.

Вы возвращаетесь к своим зданиям спокойно?

Да, бывает. Интересно, что я не только сам возвращаюсь. Например, вчера я летел в самолете, рядом сидел пассажир, и вдруг он говорит: «Извините, я хотел бы с вами поговорить. Я живу в доме, который вы спроектировали. Мне он очень нравится».

Теоретически разговор мог начаться иначе — он мог бы сказать, что дом ему совершенно не нравится. Но все сложилось: ему нравится. И я был рад просто познакомиться с человеком, который живет в доме по моему проекту. Это очень прямой, очень человеческий контакт.

В вашем Музее архитектурного рисунка в Берлине очень спокойно и по-хорошему тихо. Что вы сами чувствуете, когда находитесь внутри?

Я чувствую себя дома. Я вообще стараюсь проектировать любой дом как для себя. Просто в этом случае я был еще и заказчиком, поэтому удалось сделать немного больше, чем обычно. Когда есть сторонний заказчик, что-то неизбежно запрещается, что-то корректируется, иногда привлекаются другие дизайнеры интерьера, какие-то детали не реализуются или реализуются иначе, чем были задуманы в первоначальном проекте. Здесь же я мог позволить себе довести до конца все, что считал важным. Дому почти тринадцать лет, и я с очень спокойным чувством хожу по нему. Мне здесь по-прежнему все нравится. И это ощущение спокойствия для меня важнее всего. Примерно так же я отношусь к своей петербургской квартире, где вырос. Несколько лет назад я ее отремонтировал — с единственной целью: чтобы она мне нравилась и чтобы я останавливался там с хорошим чувством.

«Я останавливаюсь с хорошим чувством. В общем, я, наверное, так живу — стараюсь находиться с собой в мире»

А как вы пришли к коллекционированию? И в какой момент человек осознает себя коллекционером?

Коллекционирование — занятие коварное. Я иногда сравниваю его с собиранием бабочек. Ты умерщвляешь живых существ, они превращаются в сухие трупики, потом со временем рассыпаются. С произведениями искусства происходит нечто похожее. Вещи, которые могли бы быть доступны публике, оказываются в частной коллекции, уходят под замок и на десятилетия становятся недоступными — разве что в публикациях или на редких выставках. Это, кстати, было одним из побуждений, почему я сделал музей. Хотя моя собственная коллекция там выставляется нечасто, но это случается. Это возможность вдохнуть в нее воздух, показать ее.

Коллекционирование не должно превращаться в скапливание листов. К сожалению, бывает и так — причем с неправильным хранением. Работы попадают ко мне из других коллекций, и видно, что они содержались непрофессионально. Это всегда больно. Я оправдываю коллекционирование тем, что мне очень хочется видеть какие-то работы близко и постоянно. Не в книге, не в интернете, не на временной выставке, а просто живой лист перед глазами. Смотреть на него на расстоянии вытянутой руки, изучать, восхищаться и учиться.

Чем больше коллекция, тем реже ты видишь каждую вещь. Поэтому она должна быть активной. Либо ты сам смотришь и учишься, либо показываешь другим — отдаешь на выставки, открывая доступ к архиву. У нас в музее архив не публичный, но по договоренности туда можно попасть, и я сам или сотрудники музея показываем работы. Коллекционировать ради коллекционирования — жалко. Жалко произведений, жалко их непубличности. А если это связано с обучением — своим или чужим — тогда это, как мне кажется, чудесное занятие.

Как вы думаете, страсть к коллекционированию — это признак экстраверта? И ваш недавний перформанс в павильоне Миса ван дер Роэ в Барселоне тоже про это?

От экстраверта во мне все равно немного. Рисовать на публике не всегда просто. Если долго не рисуешь «на улице», трудно начать: первые линии идут не так, как хочется, ты начинаешь нервничать. А люди подходят, смотрят. В детстве и юности мне было особенно тяжело — техника была слабее, уверенности меньше.

Здесь у меня было три дня, нужно было рисовать на листе размером метр на четыре. Рука до верхнего края почти не дотягивается. Публика стояла напротив — за спину они, к счастью, заходить не могли, и это спасало. Я начал слева — рисовал здание немецкого посольства в Петербурге, где Мис ван дер Роэ руководил стройкой своего учителя и работодателя Петера Беренса. Это были длинные линии, которые нужно было тянуть через весь планшет. Было волнительно первые два-три часа. Но когда я почувствовал, что линии «сели», что первый эпизод получился, дальше пошел спокойнее. Чем дальше — тем больше уверенности.

Лист был огромный, поэтому где-то я использовал линейку. Можно было бы слукавить и сказать, что все проведено от руки, но на такой длине, особенно когда рисуешь, например, Seagram Building с его намеренно абсолютно прямыми линиями, любая дрожь воспринимается как ошибка. При этом точки схода я не строил. Перспективу вел по наитию. Вертикали — тоже без треугольника.

Важно, что я рисовал тушью, без предварительного карандашного рисунка. Любая линия — последняя. Исправить нельзя. В итоге лист получился единым. Он был спонтанным: предварительный эскиз-картон сильно менялся в процессе. И это, пожалуй, самое интересное.

А что вы чувствовали после — усталость или наоборот подъем?

Люди, конечно, дают силы. Когда зрители смотрят и восхищаются тем, как рождается рисунок, это придает энергии, даже некоторую лихость. Но я еще и был доволен своей физической формой. Три дня по четыре-пять часов рисовать огромный лист без права на ошибку, без переделок. И при этом не потерять концентрацию — это серьезная нагрузка. Так что было и удовлетворение, и спокойствие.

В вас сочетаются точность, дисциплина и скорость реакции. Хочется проверить это ощущение блицем.

Давайте попробуем.

Консервация или новое?

Консервация. Почти всегда. Снос — это крайняя мера.

Ле Корбюзье или Эйлин Грей?

Ле Корбюзье. Просто потому, что я его знаю гораздо глубже.

Москва или Петербург?

Петербург — мой родной город. Но исходя из моего сегодняшнего представления — Москва.

Весна или осень?

Осень. Я родился осенью — тут даже обсуждать нечего.