Венеция, двери Скарпы, Эрехтейон, тбилисские дворики, розы пустыни, «Дом с ухом» и станция техобслуживания «Жигули»… Поговорили с основателями бюро и архитектурными фотографами о самом сокровенном и собрали истории о большой архитектуре и настоящих чувствах.
Продолжение читайте здесь — Часть II и Часть III.
ABOVE: Мария Салех, партнер и руководитель архитектурного отдела
Я с осторожностью отношусь к сильным выражениям наподобие «изменил мое представление об архитектуре». Но сейчас, отвечая на вопрос, мне совсем не пришлось кривить душой, потому что после встречи с этим объектом произошло именно это. Архитектура перестала мне видеться прежней. Это был Национальный музей Катара в Дохе — мой любимый проект Жана Нувеля. Он открылся 28 марта 2019 года. Меня очень вдохновляет отправная точка образа: форма здания повторяет desert rose — кристаллические образования, которые встречаются в Катаре. Идея читается сразу: фасад сложен из пересекающихся дисков, которые выглядят как лепестки тонкой породы. Самое важное для меня — то, что музей построен вокруг исторического дворца шейха Абдуллы бин Джассима Аль Тани. Дворец сохранен, восстановлен и остается в центре маршрута. Внутри — 11 связанных галерей, которые образуют петлю длиной около 1,5 км — посетитель буквально проходит историю страны шаг за шагом. Это не только объект потрясающей визуальной силы, но еще и очень грамотно спроектированный музей. Форма оказывается частью содержания, исторический слой сохраняется внутри новой структуры. Современное прочтение подчеркивает память места. И все это похоже на проросшую в пустыне розу. Разве можно остаться прежним, увидев это?
NOWADAYS office: Дарья Кармазина, архитектор, партнер бюро
Одно из самых сильных впечатлений от архитектуры мне подарила прогулка до первой советской станции техобслуживания автомобиля «Жигули», построенной по проекту Леонида Павлова в 1970-е годы. Станция находится на МКАДе в конце Варшавского шоссе при въезде в Москву. В детстве, проезжая мимо с родителями на машине, я смотрела на нее не отрываясь как на упавшую летающую тарелку. Станция вызывала ощущение колоссального, загадочного и даже нерукотворного. Она волновала меня. Приехав на автостанцию много лет спустя, я вновь ощутила это чувство. Похожая на осколок, станция возвышается над городом как обломок большой неземной цивилизации, застывший титан из прошлого, который словно окаменел и остался лежать, величественно раскинувшись и напоминая о давно прошедших неизвестных человечеству временах. Своей запущенностью и несвязанностью с красивым прошлым она напомнила книгу «Попытка к бегству» Аркадия и Бориса Стругацких. Станция живет и выполняет свою первоначальную миссию — ремонт автомобилей, но беспорядочный мир частного авторемонта оставил на ней свой след. Витрины завешены, и внутри здание разбито на тысячу небольших секторов, возведены новые стены и стенки, коридоры и комнатки. В воздухе стоит крепкий запах бензина и резины. Самое красивое, что я мечтала увидеть, — это крыша с россыпью глазков-фонарей, двухслойных пластиковых стеклопакетов редкой необычной формы. Сегодня крыша эксплуатируется и заполнена машинами на продажу (хотя она не предназначена для такого использования), из-за чего имеет печальный вид. Внутри главного выставочно-продажного зала с пандусом в форме кольца кипит ремонтная деятельность: поклейка, покраска, шиномонтаж сход-развал, тут и там летят искры сварки, снуют мастера, идет пар. В двухтысячные здесь был организован картинг, который, к сожалению, уничтожил оригинальный интерьер. Однако пространство не утратило своих свойств: размер пролетов, высоту и устройство членений ферм, «парение» треугольника крыши над длинной лентой прозрачного остекления потрясают величием и торжественностью. В голове всплывает образ огромного сказочного дракона, по которому снует маленький проворный рабочий народ. Завораживающая картина. Сегодня здание переживает тяжелые времена, но продолжает жить и добросовестно работать на благо машин и людей. Прогулка по автостанции — это прекрасный сценарий свидания с архитектурой или архитектором.
ABD architects: Денис Кувшинников, директор департамента интерьеров
Мое представление об архитектуре изменило здание Hundertwasserhaus в Вене. Его придумал Фриденсрайх Хундертвассер. Я его увидел в 2000 или 2001 году и был поражен, что так можно… да еще и в Вене — городе-аристократе. Это был иной, новый взгляд на город и здание в нем. Неровный пол (а это не опасно?), битая плитка, окна на разной высоте и 250 деревьев, растущих на террасах и крыше. Позже я узнал, что он же делал реконструкцию мусоросжигательного завода, превратив его в нечто совсем непохожее на мусоросжигательный завод, да и вообще на завод. Много позже посетил его церковь и СПА-отель. Хундертвассер не был архитектором, он был художником, причем без профильного образования. Однако его идеи об интеграции природы в архитектуру, отказе от прямых линий (ведь в природе их не бывает) оказались очень близки взглядам многих современных архитекторов.
Le Atelier: Сергей Колчин, архитектор, руководитель бюро
Моей первой большой архитектурной любовью стал Дом над водопадом Фрэнка Ллойда Райта. Я увидел его на плохой черно-белой картинке в книге «Зарубежная архитектура» Андрея Иконникова 1982 года издания. Она нашлась среди скромного количества книг по искусству в квартире родителей. Дом произвел на меня ошеломляющее впечатление своей почти бесстыдной непохожестью ни на что, встреченное мною до этого, и ни на что, что вообще можно было бы помыслить. Я тогда как раз заканчивал школу и готовился к поступлению в МАРХИ. Издалека институт мне казался местом очень консервативным, наполненным любителями классических древностей, где моя любовь, конечно, не может быть понята. Я поступил, неся в себе эту безнадежную любовь. При этом, как человек, имеющий такую книгу, я видел ее орудием революции, которую планировал совершить в представлении того, какой на самом деле может (и должна) быть архитектура. И вот, на одном из первых заданий по объемно-пространственной композиции, окрыленный своей любовью, я решил сразу зайти с козырей почти повторив объемами белых призм антигравитацию райтовских террас. «Райтом вдохновлялись?», — понимающе и даже с уважением спросил меня преподаватель. Я был раскрыт. Я смутился и покраснел, как если бы кто-то узнал про мою тайную влюбленность в какую-то девушку. А вместе с тем я с облегчением порадовался тому, что любить теперь можно, ничего не скрывая.
KPLN: Сергей Никешкин, архитектор, сооснователь бюро
Архитектура — не застывшая форма. Время течет, человек меняется, и вместе с ним трансформируется его взгляд на среду. Выделить одно-единственное, навсегда любимое, — почти невозможно. Но есть те, что оставляют глубокий след, становятся точками отсчета. Первое — это Дом над водопадом и терминал TWA. Впервые я увидел Дом над водопадом Фрэнка Ллойда Райта вживую в 2019 году, это была поездка в Пенсильванию. Впечатление оказалось сильнейшим. Помимо легендарных пластических решений и самобытного языка Райта, запомнился прием с намеренно заниженными потолками. Райт буквально переориентирует взгляд жителей наружу, к природе, усиливая эффект панорамного остекления. В том же путешествии меня потряс терминал TWA в Нью-Йорке. Ээро Сааринен спроектировал его в 1960-х годах, а он смотрится так, будто это сегодняшний день, а может, и завтрашний. От него во многом происходит эстетика параметрической и бионической архитектуры. Второе — это многофункциональный центр у метро «Теплый стан» (2019), спроектированный нашим бюро и вошедший в шорт-лист премии World Architecture Festival. Как этот проект вообще появился на свет? Участок сложный из-за технических ограничений, связанных с его расположением над станцией метро. Обычно в таких условиях архитектура сжимается до утилитарного объекта, но мы придали выразительность образу благодаря большой полукруглой нише. Она ориентирована прямо на поток людей, выходящих из станции «Теплый стан». И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что этот прием — про то же, что пытался донести Райт. Не про форму, а про направление взгляда. Он заставлял смотреть наружу, в природу. Мы — встречать город, людей, движение. Но механизм тот же: архитектура становится не только функцией, объектом созерцания, а линзой, через которую человек видит среду. Все-таки архитектура — это про то, как она меняет человека, который с ней соприкасается.
Хора: Михейл Микадзе, архитектор, основатель бюро
Первых архитектурных любовей вспоминается изрядно. И каждая — особенная. Но последняя — или первая? — это ансамбль Уно Ульберга в Выборге, который я будто заново открыл. Тонкие, точные решения: дом прихода, эрмитаж на холме, ломбард, архив. Выборг Уно Ульберга сродни Любляне Йоже Плечника — город, собранный из фрагментов. Все это снова — и уже навсегда. Есть и любовь бесконечная — часовня Вознесения Леверенца и Лесная часовня Асплунда. Все лесное кладбище целиком произвело когда-то невероятное впечатление. Сценография, ландшафт, детали, ходы, приемы — и сквозь них масштаб мысли, связность фрагментов и целого. Но любовь вечная — Эрехтейон. Его можно бы назвать первой осознанной любовью. Но нет. Стоит заглянуть дальше, вглубь, когда об архитектуре как профессии еще не знал. И тут я возвращаюсь в свой тбилисский двор. Очаровательный, хотя тогда, может, и не казался таким. Мне посчастливилось провести там несколько сезонов. И архитектура, составлявшая этот двор, запомнилась не внешним видом, а пространствами и сюжетами, которым она позволяла случаться. Там были лоджии, балкончики, крылечки, портики, выходившие прямо во двор. Питьевые фонтанчики — маленькие краники, из которых всегда журчала холодная вкусная вода. Была разнообразная растительность: акация, виноград, гранат, орех. Был каменный, холодный спуск в подвал. Из животных — две дворовые собаки, навязчивый чёрный кот, неопределённое количество котят, несколько кур-несушек, острошпорый злой петух и заблудившаяся черепаха. Двор был неправильной формы, с закоулками и хозяйственными постройками. Что в них происходило, в детстве я не всегда понимал, но это придавало месту таинство, особое очарование. Из одного сарайчика могло появиться варенье, из другого — что-то совсем несъедобное. Двора этого больше нет, он живет только в моей памяти — и это, наверное, тоже свойство любви: ее больше нет, но ты о ней помнишь.
Елена Локастова, архитектор, основатель бюро
Я стараюсь посещать Венецию хотя бы раз в два года. Мне нравится, что город небольшой, но в нем на каждом шагу собрано огромное количество вдохновения. Проходя по одной и той же улице, можно каждый раз открывать для себя что-то новое. Прошлым летом я в очередной раз отправилась в свой любимый музей — Фонд Кверини Стампалия. Он был создан семьей Кверини как культурный и образовательный центр, открытый для города: здесь располагаются библиотека, выставочные залы и сад. В середине XX века реконструкцию первого этажа и двора поручили Карло Скарпе. Его вмешательство превратило здание в настоящую сокровищницу для архитектора. Это место взаимодействия природы, времени и человека, и мне даже кажется, что в нем скрыто что-то большее. В этот раз я попала в зал в тот момент, когда группа студентов проходила там летнюю практику. Я наткнулась на их преподавателя, который почему-то сразу выбрал меня тем человеком, для которого решил устроить двухчасовую экскурсию по зданию, оставив свою группу самостоятельно напитываться знаниями. Он оказался художником-реставратором. Ранее он сам работал над реставрацией здания и до сих пор тесно сотрудничает с музеем. Оказавшись большим поклонником творчества Скарпы, он с удовольствием делился самыми интересными и скрытыми от глаз обычных посетителей деталями палаццо. Мы гуляли по всему зданию, изучая его от крыши до подвала, открывая каждый ревизионный и технический люк и разглядывая деформационные швы и стыки материалов на поверхностях. Раньше я любовалась архитектурой Скарпы как случайным, но по какой-то неуловимой причине упорядоченным архитектурным орнаментом. В этот раз мой разум наконец достиг логики в этом хаосе благодаря моему случайному экскурсоводу. Скарпа был религиозным человеком, но в его архитектуре нигде нет прямой символики. Вместо этого существуют намеки, собранные из воды и света. Вестибюль первого этажа пронизан канавками, которые наполняются водой во время прилива. В центре первого зала они спроектированы в форме креста, и в определенное время дня лучи солнца отражаются от воды сияющим крестом на потолке вестибюля. Это сложно застать и увидеть своими глазами, потому что в зависимости от времени года длительность этого перформанса колеблется примерно от трех до пятнадцати минут в день. У архитектора был свой метод использования каменной напольной плитки. Он брал три-пять оттенков камня и составлял из них две фигуры, например Г-образный элемент и квадрат. Куски укладывались таким образом, что один и тот же цвет воспринимался по-разному в зависимости от обводящей формы. Этот оптический эффект визуально увеличивал количество оттенков, использованных в покрытии пола, оставаясь при этом в сдержанной палитре и не споря с окружающим интерьером. Двери в архитектуре Скарпы никогда не существуют сами по себе: в открытом положении они продолжают геометрию пространства, заполняя откосы проема рисунком; в закрытом — меняют облик помещения; иногда в архитектурном орнаменте можно различить первую букву фамилии архитектора — S. Мой новый знакомый долго рассказывал, как Скарпа вплетает солнечный свет в интерьер, как приглашает поднимающиеся воды каналов войти в здание, чтобы они участвовали в доставке солнца в темные уголки залов, как в саду на заднем дворе вода создает музыкальное звучание и одновременно приводит в действие конструкцию для купания птиц, как благодаря точно выверенным отверстиям в бетонных перегородках луч солнца попадает в предназначенный для него круг воды и уходит дальше гулять по зданию. Все это создает настоящее произведение искусства, похожее на часовой механизм, который работает благодаря всем стихиям одновременно. Архитектура Скарпы ощущается как книга, к которой хочется возвращаться в разную погоду и в разное время дня. Каждый раз она читается иначе и открывает новые образы в казалось бы, знакомых деталях. Эта глубина и объем заложенной философии трогают и вдохновляют до глубины души. После этой встречи я еще сильнее почувствовала, что архитектура — это язык, способный передавать сложную, почти неописуемую мысль. Возможно, именно поэтому настоящие здания продолжают оставлять вопросы будущим поколениям и приглашают их снова и снова разгадывать скрытый в пространстве замысел.
5:00 AM: Антон Архипов, архитектор, сооснователь бюро
Если нужно выделить одно здание, я готов назвать проект частного дома архитектора Паоло Зермани, который он построил для самого себя, — Casa Zermani. Когда архитектор строит дом для себя, это всегда определенное высказывание. Частный дом формирует сценографию жизни и очень точно раскрывает приоритеты своего владельца. Первый раз я случайно наткнулся в интернете на один из фасадов этого дома, распечатал и повесил на стену. Только спустя время я разобрался, что это был за дом, а главное — я распечатал не главный фасад этого дома! Мне сложно что-то выделить, так как в этом доме мне нравится буквально все. Его модернистская чистая форма с ярко выраженной симметричной композицией главного фасада иронично нарушается дополнительным окном. Крайне лаконичный и строгий, он полностью выполнен из традиционного для места постройки материала — кирпича. За счет этого дом обретает теплоту и глубину. На фотографиях видно, как фасад меняет свой цвет из-за дождя и живет своей естественной жизнью. Огромное окно на главном фасаде выходит во внутренний атриум библиотеки, которая является сердцем дома. Сам интерьер сдержан и строг. С ремесленной точки зрения дом выполнен мастерски: безукоризненно прорисованы все детали и узлы. Задний фасад дома представляет для меня идеально выверенную композицию, которая буквально гипнотизирует меня своими пропорциями. Мне кажется, этот дом — один из самых ярких и близких мне манифестов работы с формой и пространством.
.dpt: Ксения Караваева, архитектор, сооснователь бюро
Моей первой архитектурной любовью стал комплекс зданий на Нахимовском проспекте — библиотека ИНИОН РАН и так называемый «Дом с ухом». В то время эти здания казались мне очень масштабными. ИНИОН расположен в низине, и я помню, как мы катались с горки к его подножию. Между этими зданиями точно есть магия — их пропорции выстроены в балансе: массивный куб библиотеки, спроектированной Яковом Белопольским, и высокая «пластина» «Дома с ухом» Леонида Павлова. Сейчас это уже сложно ощутить: «воздух» между ними застроен, а здание ИНИОН после пожара было снесено и воссоздано заново. Вот такая грустная первая любовь.
Archiproba Studios: Тамара Мурадова, архитектор, основатель бюро
Наверное, мое самое сильное архитектурное переживание связано с ранним детством. Так получилось, что я много времени проводила в Тбилиси и очень часто гуляла вдоль набережной Куры. Мое внимание всегда привлекало живописно расположившееся в зеленом массиве здание Министерства автомобильных дорог Грузии (1975). Одно из немногих красивейших бруталистских зданий в мире согласно списку BBC. Помню, как пристально шестилетняя я разглядывала его структуру, как пыталась понять устройство консольных частей здания, прозрачных полов и прочих деталей, как сильно здание меня будоражило и завораживало. В те времена, конечно, я совсем не задумывалась, кем буду, когда вырасту. Но именно сейчас понимаю ценность и эмоциональную составляющую бруталистской архитектуры — даже в ребёнке она вызывала трепет и вдохновение.
Osetskaya.Salov: Татьяна Осецкая, архитектор, сооснователь бюро
У кого-то архитектурная любовь — это здание, а у нас — целый город. Это случилось еще в институте: ни один объект, ни одна постройка до того момента не произвели на нас подобного впечатления. А потом мы приехали в Венецию — и поняли, что архитектура может быть не зданием, а состоянием. Венеция поразила нас не фасадами палаццо и не масштабами Сан-Марко. Она поразила атмосферой — тем, что невозможно запроектировать, начертить, вписать в техническое задание. Тем, что складывается из мелочей: из плеска воды под аркой моста, из того, как утренний свет ложится на выщербленный истрийский камень, из запаха лагуны в ноябре, из тишины и звона колоколов. Венеция — это город великих противоречий, где роскошь и обветшалость существуют в одном кадре, где величие собора соседствует с бельем на веревке, где монументальность растворена в хрупкости. Именно эта способность естественно сочетать несочетаемое и делает ее неподражаемо живой. Но главное потрясение — само устройство города. Ты ходишь только пешком или передвигаешься по воде. Здесь нет машин, нет привычного городского шума — и это не ограничение, а глубокое освобождение. Полное отсутствие колесного транспорта меняет не маршрут, а само восприятие пространства: ты начинаешь слышать город, чувствовать его ритм, замечать то, что в любом другом мегаполисе пролетело бы мимо. Ты оказываешься в потоке людей на площади Сан-Марко и одновременно наедине с собой в тупиковом переулке, куда не привёл ни один путеводитель. Ты со всеми и в то же время в абсолютном уединении. Венеция — это место, где можно все забыть. Как будто ты не на земле. Но ты и в самом деле не на земле — ты на воде, в городе, который больше полутора тысяч лет игнорирует логику материка и существует по собственным, ни на что не похожим законам. Впоследствии мы возвращались в Венецию в самые разные сезоны — в летний зной и зимний туман, в весеннюю безмятежность и в осенние безветренные вечера, когда Гранд-канал становится зеркалом. И с каждым приездом ощущение только укреплялось: это не место для осмотра, а место для переживания. Город, который нельзя сфотографировать, — можно только прожить. Можно запечатлеть фасад, но невозможно передать то, как солнце одновременно нагревает камень стены и холодит отраженным светом воды. Невозможно объяснить, почему в январском тумане облупившаяся штукатурка выглядит прекраснее любого отреставрированного фасада. Венеция показала нам, что подлинная архитектура создается не формой, а атмосферой — тем неуловимым, что рождается между зданием, ландшафтом и человеком.
T+T Architects: Антон Стружкин, архитектор, партнер бюро
«Театр Мира» появился в акватории Венеции в 1979 году во время проведения биеннале, прожил короткую, но яркую и артистичную жизнь, а затем исчез навсегда, растворившись в тумане времени. И все же он оставил в памяти людей неизгладимое впечатление – я один их них! Я думаю, что «Театро дель Мондо» — пример объекта, который делит пространство нашей памяти на «до и после», ведь любой человек, которому посчастливилось видеть как его плавучая башня возвышается у мыса Пунта делла Догано на фоне панорамы древнего города, никогда уже не сможет выбросить этот образ из головы. С этого момента Венеция как бы раздваивается, существует в виде набора разных вариантов. Иконическая панорама города, его силуэт, составленный Палладио, Скамоци и другими великими, дополняется простым объемом плавучей башни, медленно движущейся по заливу и встраивающейся в панораму заново каждое мгновение. Идея построить театр на берегу мыса Пунто делла Догано появилась после приглашения Альдо Росси поучаствовать в очередной биеннале, где куратором архитектурной части стал его друг Паоло Портогези. Вместе они договорились сделать современный аналог традиционных плавучих театров Венеции, популярных во времена расцвета карнавалов. Позже Портогези признался, что когда Альдо сообщил ему, что конструкция должна быть 22 метра в высоту и почти сравняться со зданием таможни, у Паоло чуть не случился инфаркт. Однако проект реализовали и собрали на верфях Фузины в пригороде Венеции, где обычно строятся лодки и корабли. Здание было возведено на основе легкого металлического каркаса, обшито деревом и поставлено на плавучие понтоны. Морской буксир доставил его на место временной стоянки, где в рамках выставки башня работала в качестве театральной площадки, приглашая публику на представления. После закрытия биеннале жизнь театра не завершилась: летом 1980 года он совершил морской вояж из Венеции в Дубровник, останавливаясь по пути в разных портовых городах и устраивая там театральные представления. После возвращения в родную Венецию здание пришлось разобрать. И все же «Театро дель Мондо» стал культовым объектом не только в истории архитектуры, но и массовой культуре. Его образ неоднократно использовался в рекламе и промышленном дизайне. Позже, его заново отстроили как сухопутный объект в Генуе, на Пьяцца Карикаменто. Меня поразили монументальность этого, по сути, временного сооружения и универсальность его масштаба. Росси наглядно показывает, как легко можно манипулировать масштабом архитектурными средствами. Здание, которое по форме могло бы быть буквально игрушечным, сопоставимым по своему композиционному весу с самыми известными памятниками Венеции. Эта башня трансформирует коллективную память, меняет «ментальный ландшафт» поклонников творчества Альдо Росси, ведь сейчас Венецию невозможно представить без этого объекта. Глубоко впечатлило меня и умение архитектора выполнить традиционный для этого города и уже забытый архитектурный тип плавающего театра совершенно по-новому, используя при этом чистые типологические решения, хоть и очень свободно. Сама история жизни проекта и возможность его бесконечного повторения и тиражирования в разных вариантах не может не удивлять. Сам Альдо Росси несколько раз добавлял «Театр Мира» в некоторые свои проекты, в том числе американские, подчеркивая глобальность и интернациональность своего архитектурного проекта.
Syntaxis: Александр Стариков, архитектор, партнер бюро
На меня оказали влияние довольно много архитектурных работ, зданий и мастеров. Все они сформировали не только мои профессиональные и творческие вкусы, но в чем-то и взгляды на жизнь. Я бы сказал, что этот процесс не остался исключительно в памяти, а продолжается и сейчас, когда я работаю, путешествую, посещаю новые места и знакомлюсь с людьми. Если остановиться на какой-то одной работе и архитектурном высказывании, то на ум приходит капелла в Роншане авторства уважаемого мной Ле Корбюзье. Его идеи, философия и жизненный путь сильно повлияли на меня, особенно в контексте создания архитектуры как таковой. Функциональный подход к зодчеству, основанный на модуле человека, стал для меня настоящей путеводной звездой, которая возвращает мысль о том, что архитектура должна заботиться о человеке и быть соразмерной ему. Капелла в этом контексте является финальным аккордом, квинтэссенцией данной идеи, творчества мастера и, можно сказать, даже переломным моментом. Здание поражает своей скульптурной пластикой, органично вырастающей из холма, и создает мистическую атмосферу через игру света и теней. Ее стены изогнуты и выполнены из железобетона с местным камнем, толщина южной стороны постепенно сужается, образуя три камерные боковые капеллы внутри. Крыша напоминает провисший шатер или свод пещеры с неровным полом. Проемы окон несимметричны — от узких щелей до глубоких амбразур, служащих «светозабирающими» устройствами в форме трёх полукуполов над крышей. А главное — это то, что, у храма, по сути, нет утилитарной функции, на которую мог бы целиком опереться рационалист. Именно в этом объекте Корбюзье гениальным способом выразил плюс-функцию сакрального здания как символа связи божественного и земного. Так появилась поэзия пространства, которая отличает искусство от ремесла.
Sashakim Studio: Саша Ким, архитектор, основатель бюро
Моя первая архитектурная влюбленность случилась довольно поздно и неожиданно, когда я открыла для себя мир проектов архитектора Сигурда Леверенца. Его часовня Воскресения на Лесном кладбище в Стокгольме до сих пор кажется мне магическим зданием. Построенная в 1925 году, она сочетает в себе синтез классической архитектуры с радикальным минимализмом, при этом демонстрируя огромное внимание к деталям. Аскетичный глухой объем, украшенный лишь входным портиком и группой окон на одном из фасадов, стоит в окружении соснового леса, в атмосфере полного уединения и спокойствия. Несмотря на узнаваемые стилистические черты, это здание кажется существующим вне времени. В 2023-м году по стечению обстоятельств я поехала в Швецию и мне посчастливилось там побывать. Знакомый преподаватель из музея архитектуры ArkDes рассказал интересную деталь. Оказывается, между портиком главного входа и основным объемом часовни Леверенц оставил зазор — фактически щель, идущую под углом, так что эти два объема не соприкасаются. Истинная причина появления такого приема до сих пор остается загадкой. Думаю, это был осмысленный жест, который я объясняю себе как авторскую переработку античной архитектуры в актуальном ключе — через намеренное конструктивное разделение этих двух обычно взаимосвязанных элементов. Могу сказать точно только одно: для Леверенца каждая деталь имела значение. Этот урок я забрала и в свою практику.
Archpoint: Екатерина Агеева, ведущий дизайнер
Здание, которое впервые произвело на меня впечатление, я увидела давно. Про архитектурную среду я в то время не думала. Это был Антонио Гауди — Саграда Фамилия. Внутри есть макет с мешочками песка — так архитектор рассчитывал нагрузки. Меня впечатлило, что проектирование зданий – это не только расчет и чертежи, но и чистое творчество. Сейчас стиль Гауди мне не близок, но то первое впечатление я запомнила. Второе открытие и моя любовь по сей день — это архитектура Тадао Андо. Сначала мне в руки попала книга с его проектами, а потом я увидела здания в Японии и Китае. И они еще лучше, чем в книгах.
Pulsus Architects: Давид Мерденов, архитектор, основатель бюро
Моя архитектурная любовь началась с одной из лекций на первом курсе. Нам показали фотографию Дома над водопадом Фрэнка Ллойда Райта. Это изменило все. Я был потрясен не красотой, а идеей. Дом не находился рядом с природой — он был ее прямым продолжением. Его бетонные террасы мощными консолями буквально нависли над потоком, ярусами повторяя форму самого рельефа. Они вырастали из скал так естественно, словно слои каменной породы. Водопад не был видом из окна — он был сердцем и звуком дома. Тогда архитектура перестала для меня быть просто коробкой. Она стала способом вести диалог с местом, быть его продолжением. Этот шок от гениальной идеи заставил меня погрузиться в творчество архитектора глубже. Я открыл для себя его стиль прерий — дома с растянутыми горизонтальными линиями, которые словно стелятся по земле, становясь ее частью. Именно эти принципы: парящие кровли, открытые планировки, связь с ландшафтом, — я взял за основу. В своих проектах я переосмысливаю эти идеи для современной жизни. Мы создаем дома, которые не доминируют над участком, используем панорамное остекление, чтобы стереть границу между интерьером и садом. Каждый раз начиная новую архитектурную работу, я вспоминаю тот первый восторг от мысли, что дом и природа могут быть единым целым, и стремлюсь создать хотя бы отголосок той гармонии.
Special-Style: Анастасия Рыкова, архитектор, основатель бюро
Лет 12 назад мы с ребятами из бюро поехали в Нью-Йорк на выставку AD Design Show. Кажется, это был февраль. В городе случился сильный снегопад — все стало белым, тихим, почти нереальным. Было красиво и немного романтично. Мы специально выделили день, чтобы просто бродить по музеям. И самое сильное впечатление произвел на меня Музей Гуггенхайма Фрэнка Ллойда Райта. Я знала его по фотографиям и ожидала большего масштаба: он оказался меньше, чем я представляла. И именно в этом была его сила. Среди небоскребов Манхэттена он — словно уютное место, пауза в городской плотности. Не гигант, не доминанта, а очень человечный, соразмерный человеку. В снегу его белая спираль выглядела особенно мягкой. Почти хрупкой. Внутри он оказался неожиданным — современный, но не холодный. Камерный, цельный. Без украшательства, без декора, без лишних жестов. И при этом — абсолютно красивый. В нем ничего не хочется добавить или изменить. Все на своем месте. Ты не переходишь из зала в зал, а просто идешь по спирали. Пространство течет вместе с тобой. Свет падает сверху, появляется ощущение спокойствия и ясности. Это одна идея, доведенная до совершенства. И этого достаточно — для любви навсегда…
Quadrum: Инна Багдасарян, архитектор, сооснователь студии
Моя первая настоящая архитектурная любовь — работы Людвига Миса ван дер Роэ. Он проектировал в начале XX века, но его здания остаются поразительно актуальными и сегодня. В них нет ничего случайного: ни одной лишней линии, ни одного жеста ради эффекта. Чистота геометрии, выверенные пропорции, тончайшие стыки материалов — все работает как единый, точно настроенный механизм. Особенно впечатляет его подход к балансу формы и функции. Чикагские небоскребы и Фарнсворт-хаус демонстрируют, как минимализм и продуманная структура создают ощущение легкости и ясности. Открытые планы не просто освобождают интерьер — они дают человеку свободу движения и взгляда. Его принцип «меньше — это больше» до сих пор остается ориентиром для меня как архитектора. Смелость убрать все лишнее, чтобы осталась суть. Этот опыт сформировал мое понимание архитектуры: она должна быть не только функциональной, но и эмоционально убедительной, создающей атмосферу и подчеркивающей смысл пространства. В студии Quadrum мы стараемся следовать этому принципу: каждый проект начинается с ясной идеи, продумывается до деталей и стремится быть современным и гармоничным.
Core: Иван Коренков, архитектор, сооснователь бюро
Я вырос в семье архитекторов и с детства видел, как папа доклеивает макет перед презентацией заказчику, а мама подбирает ткани для отделки интерьеров.
Поэтому мне сложно вспомнить именно первую архитектурную любовь — в каждой семейной поездке обязательным пунктом было посещение памятников архитектуры, куда бы мы ни ехали. Однако я помню первое осознание ценности архитектурной идеи. В школьном возрасте я спросил у папы о книге, где мог бы узнать больше про современную архитектуру и профессию архитектора. Так в мои руки попала книга “История современной архитектуры” от немецкого автора Юргена Едике. В ней я подробно узнал о многих иконических зданиях, и при прочтении во мне зародилась любознательность, которая подпитывала дальнейшее чтение книг по истории архитектуры и искусства ХХ века. Тогда меня больше всего впечатлило здание турбинной фабрики AEG Петера Беренса. В начале ХХ века он стал для AEG не просто архитектором цеха, а художественным консультантом: отвечал за дизайн всех товаров, графику, рекламные средства и архитектуру, будучи первым в мире корпоративным дизайнером. Беренс разработал даже логотип компании, который занял торжественное место на переосмысленном фронтоне современного здания. Кстати, написание букв из первых логотипов используется и сегодня, более ста лет спустя. Само здание построено из железобетона, металлоконструкций и витражного остекления и впервые показало возможности материалов, раскрытые так радикально.
Неприглядное для глаз современного зрителя, оно дало отправную точку всей современной архитектуре, а сам Петер Беренс стал учителем для таких икон модернизма, как Вальтер Гропиус, Мис ван дер Роэ, Ле Корбюзье, Ричард Мейер.
MAD Architects: Мария Николаева, архитектор, основатель бюро
Моя первая архитектурная любовь случилась не в Европе и не в Москве, а в пустыне на острове Саадият в Абу-Даби. Это был Лувр Абу-Даби, спроектированный Жаном Нувелем. Я много раз видела изображения проекта, читала о концепции музея: куполе диаметром 180 метров, сложной геометрии, создающей эффект дождя из света. Но в какой-то момент я поняла, что фотографии не передают главного. Архитектура здесь не объект, а состояние. Когда входишь под купол, теряешь масштаб. Он не давит — он парит. Свет проходит через восемь слоев металлического орнамента и рассыпается по воде и белым объемам галерей. Пространство дышит. Вода подходит к стенам музея, граница между зданием и морем стирается. Это послание не про форму, а про атмосферу. Для меня это было открытие. Архитектура может быть одновременно предельно современной и глубоко контекстуальной. Жан Нувель не цитирует арабскую традицию буквально, он работает с ее сущностью, с тенью, прохладой, фильтрованным светом, внутренними двориками. Купол становится не символом, а климатическим инструментом и пространственным жестом. В тот день изменилось мое отношение к профессии. Я перестала воспринимать архитектуру как набор стилистических решений или технологических достижений. Она стала для меня медиатором между человеком и средой, культурной, природной, эмоциональной. Лувр Абу Даби показал, что масштаб не обязательно означает пафос, а статус не равен холодности. Можно работать с грандиозной формой и при этом создавать интимный опыт. Можно строить музей мирового уровня и говорить тихо.С тех пор я ищу в проектах именно это. Свет, который формирует пространство. Логику, которая рождает поэзию. Контекст, который не иллюстрируется, а проживается.
